Левое меню

Правое меню

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Дальнейшая информация, скрытая в монологе неудачливого электрика под
шелухой оскорбительных выпадов в адрес Манюнчикова, в очищенном виде
сообщала, что к данной розетке никаких проводов не подведено и подведено
никогда не было, и если бы не Сашка, то электричество бы здесь и не ночевало,
ныне, и присно, и во веки веков, аминь.
Надоело Павлу Лаврентьевичу сопереживать речи страстной и
неуравновешенной, взял он кроссворд недорешенный и вышел вон. А спускаясь
по лестнице, вспомнил он чайничек свой верный, к неработающей розетке
подключенный, тепло бока его округлого вспомнил -- и остолбенел, истину
уяснив. И обратно кинувшись через препятствия многообразные, застал
Манюнчиков Сашку над чайником склоняющимся и ноздри носа своего
породистого, с горбинкой, раздувающим.
-- Слышь, Паша,-- в дрожащем голосе Лихтенштейна вибрировало
неподдельное уважение,-- ты гений, тебе Нобелевскую надо, я тару сейчас
организую, и мы немного вздрогнем...
На столе обнаружились две синенькие чашки, чайник завис в воздухе, и густо-
коричневая струя полилась вниз, наполняя комнату отменным коньячным
ароматом, вызывающим светлые воспоминания о белоглавых горах Армении.
Манюнчиков медленно приблизился к столу, поглядел на таинственную
розетку, на пятизвездную жидкость в чашках...
-- Саша,-- необычайно торжественно произнес Павел Лаврентьевич,-- Саша, я
себя уважаю. А ты?
За пьянство в рабочее время Манюнчиков с Лихтенштейном получили по
выговору. Тщетно взывали они к научному мышлению случайно вошедшего
начальства, тщетно будили дух просвещенья в темных административных умах,
тщетно ткнул Павел Лаврентьевич отверткой в предательскую псевдорозетку.
Тем более, что пока Манюнчиков размышлял на лестнице, постигая тайны
природы, подлец Сашка успел-таки подключить розетку к щитку
распределительному -- забыв в эйфории поставить в известность соавтора!
Всю последующую неделю ударенный Манюнчиков с Сашкой не здоровался.
Здоровью это, правда, особенно не помогало. А в среде институтских уборщиц
да сторожей слухи поползли, один другого ужаснее. И передавали тети Маши
дядям Васям, что призрак бродит по институту, вздыхает тяжко по ночам и
провода у всех розеток на пути своем режет. Кто шаги слыхал, кто проводку
потом чинил, а кто и спину привидения, нетвердо прочь шагавшего, видеть
сподобился. И в руках порождения адова, краем савана прикрытый, чайничек
покачивался, старый, электрический. И нетопыри кружили над гладким черным
хвостом с помятым штепселем на конце...
СИНДРОМ КАССАНДРЫ
"...Если бы вы ведали то, что
ведаю я, то перестали бы смеяться,
и много бы плакали..."
Коран, сура 16, аят 3
Мироздание относилось к Павлу Лаврентьевичу приблизительно так же, как и
его жена Люська. Обычно, когда Манюнчиков стоял уже в дверях, за пивом
собравшись, то немедленно требовалось выносить мусор и выбивать ковер; а
когда в жизни Павла Лаврентьевича наклевывалась рыбалка, опять же с
перспективами крупного возлияния -- то гримасы мироздания неизменно
выражались в осадках, командировках и прочих несуразностях.
Видимо, из-за непокладистого мироздания и упрямой спутницы жизни и стал
мутировать гомо сапиенс Манюнчиков, подтверждая догадки сэра Чарльза
Дарвина и неприятно удивляя друзей и знакомых. А удивляться было чему, ибо
проявился в Павле Лаврентьевиче некий дар, людям вообще-то мало
свойственный и к последствиям разнообразным приводящий.
Начало событиям положил черный кот Вячеслав Николаевич, обитавший на
помойке и нагло перебежавший дорогу спешащему Манюнчикову. Остановился
Павел Лаврентьевич, на проходимца лишайного глянул -- и вдруг понял, что не
жилец кот на белом свете, ну не жилец -- и все тут!.. Да и Вячеслав Николаевич
занервничал, хвост грибом ядерным распушил и чесанул от пешехода
подозрительного через дорогу, а на дороге-то грузовик, а за рулем-то веселый
парень Владик, размечтавшийся с устатку о подружке вчерашней, с вот
такими...
Вот этот-то визг тормозов, оборвавший антиобщественное бытие черного
короля помоек, определявшее его же антиобщественное сознание -- он и
ознаменовал в жизни Павла Лаврентьевича новую прелюбопытнейшую веху.
Пришел Манюнчиков на работу, а там у шефа в кабинете встреча деловая, и
сам шеф сияет, как свежепокрашенный, втирая очки наивным импортным
бизнесменам на предмет купли некоего аппарата, лично шефом
сконструированного и любые реки на чистую воду выводящего.
Глянул Павел Лаврентьевич на кивающего азиата в пиджаке от Кардена и с
телевизором на запястье, глянул -- и понял, что не возьмет раскосый шефово
детище, ну ни за какие коврижки отечественного производства.
Отвел Манюнчиков начальство в сторонку, мнение свое изложил, ответное
мнение выслушал, подавился инициативой и дверь за собой тихо прикрыл. А
назавтра выговор схлопотал, с занесением и устным приложением, за срыв
договора важнейшего и пророчества вредные, работающие врагам нашим на
руку, кольцами да часами увешанную.
Только беда одна не ходит, и когда Манюнчиков домой возвращался, пристали
к нему хулиганы. Стоят на углу могучей кучкой, эй, кричат, дядька, дай
сигарету!.. Дальше -- больше, слово за слово, и двинулся наконец атаман на
укрощение строптивого дядьки Павла Лаврентьевича. Глянул на него
Манюнчиков -- и сразу все понял.
-- Не подходи,-- умоляет,-- не подходи, пожалей себя!..
Да куда там, разве атаман послушает... Взял гроза подворотен крикуна за
грудки, к стенке прислонил для удобства, а стена-то дома пятиэтажного, а на
крыше-то каменщик Василий трубу кладет, и хреновый он каменщик-то,
доложим мы вам, кирпича в руках -- и то удержать не может...
Одернул Манюнчиков куртку и прочь пошел от греха подальше. Хоть и
предупреждал он покойного, а все душа была не на месте.
И пошло -- поехало. Отвернулись от Павла Лаврентьевича друзья, потому что
кому охота про грядущий цирроз печени да скорую импотенцию выслушивать;
жена ночами к стенке и ни-ни, чтоб не пророчил о перспективах жизни
совместной; на работе опять же одни неприятности,-- так это еще до
предсказаний судеб начальников отделов, судеб одинаковых, и одинаково
гнусных...
Пробовал Манюнчиков молчать, и три дня молчал-таки, хотя и зуд немалый в
языке испытывал, а также в иных частях тела, к пророчествам вроде бы
касательства не имеющих -- три дня, и все коту Вячеславу под хвост, потому как
подлец Лихтенштейн при виде душевных терзаний коллеги взял да и спросил с
ехидством: "Ну что, Паша, скоро заговорит наша Валаамова ослица?!"
Глянул на эрудита взбешенный Манюнчиков, и "Типун тебе на язык!" сам
вырвался, непроизвольно. Не поверил Сашка, улыбнулся, в последний раз
улыбнулся, на неделю вперед, по причине стоматита обширного, от эрудиции,
видимо, и образовавшегося...
И вот однажды сидел удрученный Павел Лаврентьевич в скверике, думу
горькую думая, а рядом с ним старичок подсел, седенький такой, румяный,
бодрый еще -- и изложил ему Манюнчиков неожиданно для себя самого всю
историю предсказаний своих несуразных и бед, от них проистекающих.
Не удивился старичок, головкой кругленькой покивал и говорит: "Ничего
экстраординарного я у вас, голубчик, не наблюдаю, обыкновенный синдром
Кассандры, и все тут."
Хотел было Манюнчиков обидеться, но сдержался, и правильно, потому как
изложил ему академический старичок и про пророчицу Кассандру, в древней
Трое проживавшую, и про проклятие Аполлона, за треп несвоевременный на
нее наложенное, так что в предсказания ее никто не верил, хоть и правду
вещала Кассандра, только неприятную весьма, даже для привычного
эллинского слуха неприятную...
А в конце лекции своей подал старичок надежду вконец понурившемуся Павлу
Лаврентьевичу.
-- Вы, говорит, людям дурное пророчите, вот они вам и не верят, ибо человек по
натуре своей оптимист. Тут, голубчик, связь причинно-следственная имеется:
вам не верят, а оно сбывается. Вот и найдите кого-то, кто в слова ваши поверит
-- глядишь, оно тогда и не сбудется, и вздохнете вы с облегчением...
Сказал, встал с лавочки и к выходу направился. Поинтересовался Манюнчиков,
откуда старичок столь осведомленный образовался, а тот и сам признался,
дескать, и у него синдром, только другой, имени маркиза какого-то
заграничного.
Порылся после любопытный Павел Лаврентьевич в энциклопедии, и отыскал
там маркиза оного, де Сад именуемого, а заодно и о происхождении садизма
вычитал -- то есть совет советом, а убрался он из скверика крайне
своевременно.
Полный список людей, не поверивших Павлу Лаврентьевичу и за неверие свое
пострадавших, мы приводить решительно отказываемся по причине
дороговизны бумаги, а также полного единообразия последствий. Особый
интерес вызывают разве что сотрудники иностранных консульств в Занзибаре,
так до конца своего и не уверовавших в возможность конвенции о
каннибализме; да заезжий английский миллионер, собравшийся было завещать
Манюнчикову все свое состояние, но вовремя раздумавший, при предвещании
грядущих неудач в гареме разорившегося шейха арабского...
Ну кто мог знать, что стоящая рядом блондинка -- не секретарша пожилого
греховодника, а жена законная, почище ревнивой Люськи?! И напрасно
дипломатичный Павел Лаврентьевич разъяснял ей на пальцах, что гарем еще
только имеет место быть купленным -- хорошо, хоть местные сопровождающие
по шее не дали, из апартаментов выводя, пожалели убогого...
А старичка-советчика Манюнчиков встретил как-то, в скверике памятном, где
академик приглашал к себе на чашку чая молоденькую девицу с немного
вдавленной переносицей, даму, однако, не портящей, а дедушку возбуждающей.
Умный был старичок, начитанный, а и он не поверил Павлу Лаврентьевичу,
хотя здесь и синдрома Кассандровского не потребовалось -- девочку эту
Манюнчиков видал ранее, в городском Дворце спорта видал, на турнире по
фулл контакт каратэ, и представление о ее женственности имел изрядное.
Не поверил старичок и теперь жалеет, небось, да и как не жалеть, когда колясок
инвалидных в продаже нет, а без них со сломанным позвоночником до скверика
не добраться...
...Шло время, и отчаяние овладело вконец обессиленным Манюнчиковым. И в
полной тоске стоял он как-то в очереди за колбасой, сам себе пророча, что не
хватит, и сам себе не веря. Стоял, и слушал одного голодного оптимиста,
вещавшего озверелым любителям колбасы о временных трудностях, после
которых все будет гораздо лучше.
Глянул на оратора Павел Лаврентьевич, глянул -- и все понял.
-- Лучше? -- скептически ухмыльнулся пророк.-- Лучше не будет.
Очередь затихла, и в тусклых глазах появилось новое, незнакомое выражение.
-- Не будет лучше! -- бросил Манюнчиков в звенящую тишину, и люди
послушно потянулись к нему.
-- Не будет лучше! -- и стены гастронома замерли в ожидании.-- А будет мор и
глад, и град огненный, и всадник бледный со взором горящим, имя которому
Смерть, и мука неслыханная будет тому, кто не свернет с широкой дороги греха
на узкую тропинку покаяния, и живые позавидуют умершим, когда...
Его слушали.
Ему верили.
Кажется, он приобрел новый синдром.
НЕДОСТАЮЩИЙ КОМПОНЕНТ
От предка чубатого, куренного кашевара Лаврентия, унаследовал Манюнчиков
Павел Лаврентьевич многие фамильные склонности. В частности, счастье для
Манюнчикова состояло из трех основных компонентов:
-- Во-первых, испытывал Павел Лаврентьевич тягу неодолимую к горилке с
перцем, которую сам же на стручках огненных и настаивал, государству в деле
этом важном справедливо не доверяя.
-- Во-вторых, после стартовой стопки, двигал умиленный Манюнчиков к душе
поближе миску с пузатыми варениками, горячими еще, и чтоб сметана
обязательно...
А вместо третьего, решающего компонента, речь о котором после пойдет,
пришлось Павлу Лаврентьевичу к телефону брести, и звоном погребальным
отдалось услышанное в гулких сводах Манюнчикова черепа: "Командировка...
Срочно... Бекдаш... Химзавод..."
Вот почему в единственной полутораэтажной гостинице Бекдашского
райисполкома (по причине сгоревших лампочек мутировавшего в "РАЙ И К О)
-- вот почему на продавленной никелированной койке лежал небритый
гражданин, чем-то похожий на Манюнчикова Павла Лаврентьевича; и спал
гражданин если не как убитый, то уж наверняка как тяжелораненый.
О, Бекдаш! Сады твои полны жасминовым ароматом, озера твои манят голубой
прохладой, чинары твои...
Впрочем, несмотря на слог Востока, где любой сапожник красноречивей
Цицерона, честно признаемся: ни садов, ни озер, ни, тем более, чинар в Бекдаше
не наблюдалось. А были там чахлые акации, вездесущий, лезущий в глаза и рот
песок, и книги в свободной продаже, по давно забытой государственной цене.
Книг на русском здесь почти не читали, да и в разговорах многие старались
обходиться лишь самым необходимыми русскими словами, редко попадающими
в печатные издания. Потому-то и удалось Павлу Лаврентьевичу,
погрузившемуся в полумрак книжного магазинчика местного издательства "Еш
Гвардия", приобрести несколько томиков дефицитных, в том числе и
сюрреалистическую поваренную книгу -- с реализмом картошки и сюром семги
свежекопченой.
Сунул довольный Манюнчиков в урну нагрузку рублевую -- три брошюры
"СПИД -- чума человечества" -- и на базар отправился.
Ах, рынок Востока!.. Просим прощения -- вах, базар Востока! Прибежище и
дворец культуры правоверного, где розы алее губ красавицы, дыни желтее щек
скупца, шашлык нежнее пальцев карманного вора, а цены выше
самаркандского минарета...
Так бы и ходил ослепленный Павел Лаврентьевич меж рядами, распустив
павлиний хвост любопытства -- но к неудовольствию своему обнаружил он
позади эскорт непонятный, в виде тощего туземца с хитрой азиатской рожей,
на которой красовался чужеродный европейский нос, острый и длинный.
Ох, и не понравился тощий "хвост" свободолюбивому Манюнчикову, да и в
гостиницу пора было возвращаться. Глянул Павел Лаврентьевич на часы свои
дедовские, старинные, фирмы "Победа",-- глядь, а туземец уже тут как тут,
рядом стоит, носиком крысиным шмыгает и на часы смотрит с жадностью.
-- Дай часы,-- неожиданно с детской непосредственностью заявил абориген.
-- Половина пятого,-- машинально ответил Манюнчиков и устремился к
выходу.
Субъект заколебался, потоптался на месте -- и снова тенью пристроился за
спиной Павла Лаврентьевича.
"Тьфу ты, напасть какая!" -- огорченно подумал Манюнчиков, пытаясь
обогнуть трех местных жителей, торговавших в базарных воротах. Этот маневр
не удался ему с первого раза, равно как со второго и с третьего. Уголовная
компания прочно загородила дорогу, и центральный Илья Муромец попытался
сложить части помятого лица в дружелюбную гримасу.
-- Слышь, мужик, ты б часы-то отдал,-- отвязал наконец центральный верблюда
своего красноречия.
-- Фиг тебе! -- не остался в долгу Павел Лаврентьевич, подтвердив сказанное
"министерским" кукишем.
Агрессоры замялись.
-- Ты б не ругался, а? -- виновато просипел собеседник Манюнчикова.-- А то мы
тово...
-- Чего -- тово? -- неожиданно заинтересовался крайний, до того молчавший.
-- Ну, тово...-- в раздумьи протянул Муромец.-- Значит, то есть, не этово...
-- Нет, ты уж разъясни! -- не уступал любопытный напарник.
-- Да чего там разъяснять?.. Тово, и все...
Надоела Павлу Лаврентьевичу беседа эта содержательная, обогнул он
спорящих и в гостиницу направился. Шагов сто пройдя, обернулся
Манюнчиков -- и тощего туземца увидел, к спору подключившегося. Носатый
обильно жестикулировал -- видать, взволновала его проблема обсуждаемая.
1 2 3 4 5 6