Левое меню

Правое меню

 https://PlitkaOboi.ru/plitka/keramin-1/ellada-128233-collection/      https://legkopol.ru/catalog/probkovye_pokrytiya/Corkart/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

"
Один из чучмеков, что рядом с Иваном стоял, к нему обращается:
- А ты, видать, детинушка, из краев к нам пришел из дальних, не понимаешь здесь, видать, многого. Я тебе объясню. Вон тот, в белой рубахе, это - злодей. Сейчас вот, ты слышал, как ему решение судей прочли. А судьи, вон - в стороне стоят. Сейчас они танец правосудия танцевать будут. Потом приговоренный станцует танец чистораскаяния. Палач иглу возьмет здоровенную, проткнет его той иглой и танец возмездия танцевать будет. А родственники убитых станцуют танец злорадства. Это - очень красивый и очень древний обряд.
Удивился Иван. Покачал головой.
- А как приговоренный к смерти танцевать не захочет?
- Еще чего! - Чучмек засмеялся. - Не захочет он! А, видишь, мужики позади него стоят - иглы горячие в руках держат? Не было у нас еще такого, чтобы приговоренный - и танцевать не захотел.
Пожал плечами Иван.
- Чудно мне все это, - говорит чучмеку.
- Тебе чудно, - тот ему отвечает, - потому как не чучмек ты. А мне, вот ничего не чудно тут. Я еще так тебе скажу, детинушка. Иноземцы нами триста лет без малого володели. И триста лет без малого мы им верно прислуживали. А как дали они нам волю, так мы и поняли сразу, что чучмек - это звучит гордо. Возненавидели мы поработителей наших и обратились на них смело и прогнали их мужественно - тогда, когда сами они от нас уходили. Но это, детинушка, еще все не так просто было, - вздохнул чучмек. - Поработители-то - они люди подлые. Есть-то они нам не оставили. И увидали тогда мы, что работать у нас некому. Триста лет поработители наши на нас работали, кормили нас и поили, а мы только песни наши чучмекские пели, да танцы разучивали. Так вот и настали у нас времена трудные, голодные. В первый год воли нашей мы собак съели и котов. На второй год всю траву поели и листья пообъедали с деревьев. А на третий год уже - землю есть начали. Ну, да это оно - ничего. - Махнул рукою чучмек весело. - Земли у нас много. И нам хватит до смерти, и детям нашим, еще и внукам останется.
Кивнул Иван.
- Хорошо это все, да мне идти надобно. Недосуг тут стоять.
- Да ты не спеши, - чучмек его за рукав держит. - Ты думал - чего это тут так много чучмеков собралось? Когда злодея-то этого заколят, начнется тогда самое вкусное: мы его есть будем.
Покачал головою Иван.
- Нет, однако, пойду я.
Вдруг слышит - крики. Чучмеки бегут.
- Поработителя поймали! - Кричат на бегу. - Прятался в подворотне! Думал, не увидят!
Махнул рукою Иван, пошел себе дальше. Оставил он за спиной город и попал в лес. Долго ль он шел, недолго ль, а вышел Иван на поляну. Глядит он - доска на земле лежит, от столба отвалилась, видать. "Страна несчастливов" на доске написано. А в кустах, чуть поодаль, стражник валяется, пьяный мертвецки.
Идет Иван, видит - город. И снова кругом грязь, снова наплевано. Люди по улицам пьяные ходят, оборванные, грязные все. Видит Иван - мужики какие-то сидят у дороги, на небо смотрят. Иван к ним подходит.
- Чего высматриваете? - У них спрашивает.
- Конца мира, - отвечают ему, - дожидаемся. Проходил тут один мужичок в том году, так сказывал он - вот-вот.
Удивился Иван.
- А как не дождетесь?
- Еще посидим немного, - отвечают они. - А не дождемся - работать пойдем.
Шагает Иван дальше. Видит - людей собралось много. Помост стоит, а с помоста детина объявляет всем громко:
- А сейчас, братия, слово свое Иззагор Булатов к вам говорить будет.
- Это что за люди? - Иван мужика одного спрашивает. - Чего хотят?
- Да эт - те, кто царя нашего - Бориску скинуть мечтает, - отвечает мужик Ивану. Там на помосте, вон, бояре собрались, которых Бориска-царь их вотчин лишил. Те, вон, которые толстые, тех недавно, а те, которые худые, так тех - давно.
- А для чего это царя скидывать нужно? - Удивился Иван.
- Как так - для чего? - Мужик тож удивился. - А какая нам, ты скажи, от него польза?
Иван плечами пожал.
- А какую ты пользу-то хочешь?
- Как так - какую? Дело ясное. Чтобы работать меньше, а есть больше.
Иван поглядел на мужика внимательно.
- А так бывает?
- А мы как скинем, так поглядим.
Видит Иван: боярин на помост выходит.
- Братия, - говорит, - все вы меня хорошо знаете. Известно вам всем, что я, братия, долгие годы царю нашему Бориске верой и правдой прислуживал. И понял я, братия, что нехороший он человек. Пришел я как-то к царю Бориске и говорю ему - сделай меня, говорю, первым холопом над всеми твоими холопьями. Я тебе, говорю, вернее всех прислуживать буду. А он отвечает - не сделаю. Вот тогда-то я и понял, братия, что нехороший он человек.
Другой боярин выходит.
- А теперь, - говорит, - Тиранушка Кучеряшкин слово свое сказать хочет.
Глядит Иван: детина вышел - ни то больной, ни то пьяный по виду. Заулыбались все, как только он появился. Иван соседа своего толкает:
- Чай, знаешь его?
А тот смеется в ответ:
- Да кто ж его не знает - Тиранушку-то нашего!
- Дети мои возлюбленные, - говорит тот детина. - Доподлинно мне стало известно, что Бориску-царя нашего вы скоро скинете. Известно мне также, что вы меня тогда царем своим изберете. Про то мне известно доподлинно, потому как больше никто вам столько всего и всякого не наобещает. А когда вы меня царем своим сделаете, я вам велю, братия, всем горилки раздать - сколько кому вместится. Пить будете, не просыхая.
Хотел он еще говорить, но его с помоста стащили.
- А сейчас, братия, - боярин кричит, Ковалевский-Новопридворский-Нобелевский к вам обратится хочет. Только, говорит он, четыре слова. Все одно, говорит, не смогу больше - слезы задушат.
Боярин выходит на помост, лицо мокрое.
- Братия! - Кричит громко. - Случилася беда великая! Войско Бориски-царя от поганых воротилось недавно. Что там творилося, братия, про то и вспоминать горестно и рассказывать страшно. На живом мертвый лежал, и живой на мертвом. Сколько поганых в куски изрубили - не перечесть. И предводителя их - Дудай-хан-змея копьем проткнули насквозь. А он добрейшей души человек был и старый мой хороший товарищ. Помню, сидим мы с ним вместе, так он всякий раз обязательно что-нибудь эдакое выдумает. То велит из слуг кого-нибудь живого зажарить, то кожу с кого снять прикажет, а то и еще посмешнее что. Такой был забавник! И сердце у него было доброе. Вот раз, помню, велел он детинушку одного посадить на кол. А дело было зимой. Так приказал он шубу надеть на него, шапку-ушанку да валенки потеплее. Еще, говорит, застудится! А как прикажет кого напополам распилить, так всякий раз велит фуфайку подложить под него. Чтоб, говорит, лежать ему было не жестко сердешному... - Боярин слезу смахнул. - Рыдают сейчас поганые, убитых своих считают. Они и мне заплатить обещали, чтоб я везде и во всяком месте рыдал бы над их бедами.
И залился тот боярин слезами горючими, упал на помост. И унесли его. А другой боярин говорит громко:
- А сейчас, братия, поэт Огурцов из изгнания воротившись слово сказать до вас хочет.
Детинушка выходит тощий - словно не ел месяц.
- Братия, - говорит, - я долгие годы томился в изгнании. И томяся, я понял, братия вы мои возлюбленные, что Бориску - царя нашего надобно нам поскорее скинуть. А лучше, если при этом его еще и убить.
Другой боярин появляется на помосте. Поглядел, усмехнулся весело.
- Ребята! - Кричит. - Завтра, ведь - что? Завтра их летописцы - шкуры продажные, напишут все, что тут, мол хулюганы собрались. Напишут, что, мол, безобразничать сюда пришли. Айда, ребята! Пойдем - наберем каменьев да побьем им окна, чтоб знали, собаки, как нас вперед хулюганами обзывать.
- Айда! Пойдем! Побьем окна! - В толпе закричали.
И ушли все куда-то. А Иван остался. Видит он - поп стоит в стороне.
- Братия мои возлюбленные! - Кричит. - Настали времена тяжкие. Понаехали отовсюду проповедники заморские. Мутят они души православные учениями своими чуждыми. Но вы, братия, к ним не ходите, не слушайте вы брехню ихнюю. К нам приходите, нас слушайте.
- Бориска-то царь попов любит, - детина какой-то говорит Ивану. - Вот прежний царь духу одного ихнего не переносил. Бывало, как завидит попа, так и спрашивает - а для чего это, говорит, он до сих пор на колу не болтается? А ну, исправить-ка сие недоразумение, да поживее! А Бориска, так тот напротив - как станет ему на душе тошно так, что хоть в петлю залазь или в колодезь прыгай, прикажет он: "Привести-ка ко мне попов, да пусть они вкруг меня малость походят. Мне от того, - говорит, - на душе сразу светлее делается, словно, - говорит, - опохмелился с утра."
Глядит Иван, а в другой стороне люди какие-то пляшут. Лица у них грязные, а глаза - веселые. Поют себе:
- Харя Гриши, харя Гриши, Ромы Ромы харя харя.
- А это кто еще? - Иван удивляется.
- Да это - блаженные, - детина рукой машет. - Дом, где они жили, на самопрокормление перешел. Там торговая палата открылась. А блаженных на улицу всех выставили. Идите, - говорят, - с миром, куда душа желает. Вот они и пошли.
Хотел Иван дальше идти, а его детина какой-то за полу хватает.
- Купи, - просит, - у меня бумаги ценные. За сто монет всего. Ты на другой конец города с ними сходишь, так там купец живет, и он тебе за них тысячу монет даст.
- Сам и иди, - Иван полу вырывает.
- Так я ж хочу, чтоб ты нажился, - отвечает детина.
А рядом мужик стоит. Говорит Ивану:
- Был уже тут один такой. Тоже бумаги ценные продавал. Говорил, мол, там какой-то купец за них вдесятеро дороже заплатит. Враз за бумагами очередь выстроилась. Накупили и пошли того купца искать. А там и нет такого. Удивились они, и снова пошли туда, где тот детина бумагами торговал. Глянули - того и след простыл. Удивились тогда все, опечалились и пошли с горя чьи-то окна камнями бить.
Дальше Иван идет. Парень какой-то к нему подходит.
- Видишь, - показывает, - люди стоят в сторонке? Глазами жадными на тебя смотрят. То, - говорит, - послы иноземные. Они серебра только от тебя хотят. За серебро они и мать продадут родную и отца и детей и душу свою, а тебе, как захочешь, бумагу выпишут, с которою ты в края поедешь далекие. Люди в краях тех живут - зла и горя не знают, от зари и до зари, словно сыры, в масле катаются.
- Не нужны мне края далекие, - отвечает Иван.
- Как знаешь, - парень плечами пожал.
Идет Иван, видит - люди сидят кругом. Торгуют - кто чем. А у кого ничего нет, тот так - руку тянет. Один купец за полу Ивана хватает:
- Купи, - кричит, - у меня горилку! Другой горилки, как эта, на целом свете не сыщешь! Вон, детина в кустах валяется - ноги торчат. Так он всего глоток один сделал!
Пригляделся Иван.
- А отчего не дышит? - Спрашивает.
Торговец тож пригляделся.
- И то верно.
Потом плечами пожал.
- А шут его знает! Но не от моей горилки - точно.
А тут видит Иван: девки в стороне стоят - себя предлагают. Пригляделся Иван к одной, смотрит и глазам не верит своим. Подошел ближе. А девка ему говорит:
- Чего уставился? Чай не на выставке!
- Да как же ты, Василиса, так опуститься-то могла? - Иван головой покачал.
- А что мне делать-то оставалось? - Говорит ему Василиса. - Ты, поди, почти два года гдесь шлялся. А Горыныча уже давно нет. Помер он. Детинушку черного скушал - и через то заразился хворью какою-то заморскою. Слово такое чудное - поди, и не выговоришь. А как он страдал, сердешный! Все тебя ждал, думал - придешь, от мук его напрасных избавишь. Да так, вот, и не дождался. А как не стало Горыныча нашего, так слуги его и замок продали и все, что там было, да пропили. И я, вот, осталась одна, как есть.
Покачал головою Иван. Подумал.
- Что было, то было, - говорит, - пойдем, Василиса, домой.
Та вздыхает в ответ.
- Нет, Иван. Иди один. Моя доля - тут оставаться. Это оно поначалу только таким кажется. А поживешь - привыкаешь.
- Не могу я тебя понять, Василиса, - отвечает Иван. - Ты, ведь, подумай: человек - он что ветер. Подул - и нет его. А ты, что, целую жизнь здесь прожить думаешь? В другой раз, поди, уже не родишься. Ты погляди вокруг - здесь, ведь, людей нет.
- Я уже тебе, Иван, ответила. Больше ничего сказать не могу.
А тут детина здоровенный подходит к Ивану. Грозно на него глядит.
- Тебе чего тут надобно? Нравится девка - плати и веди. А нет - вали на все четыре. Нечего тут болтать попусту.
Не потерпел Иван. Кровью налилось его лицо. Быстрее, чем детина тот за нож схватиться успел, вынул Иван меч и вонзил ему прямо в сердце. Рухнул детина, что пень трухлявый, дровосеком проворным срубленный. А тут, откудова ни возьмись, набежали со всех сторон стражники, окружили Ивана.
- Сам с нами пойдешь? - Спрашивают. - Али тебя напополам разрубить?
Бросил Иван свой меч наземь. Говорит:
- Делайте со мной, что хотите. Мне теперь все едино.
Отвели Ивана в темницу. А вечером предстал он перед судьей. Тут уже собрались все - и защитник и обвинитель. Защитник сидит, книжку читает.
- Ну что? - Судья спрашивает. - Не будем мы долго с детинушкой этим возиться? Осудим его скорее, да и домой. Пошто оно нам? Сегодня вечером скоморохи бродячие спектаклю показывать будут интересную.
Защитник тут захохотал громко. Судья удивленно на него посмотрел.
- Али я смешно говорю? - Спрашивает.
- Да нет! - Тот махает рукой. - Книжка смешная!
- Итак, - судья поглядел на Ивана внимательно. - Тебя обвиняют, детинушка, в убийстве человека хорошего. Правда это, али наговаривают?
Защитник тут снова захохотал громко и страницу перевернул.
- Что убил - не отрекаюсь. - Иван головою кивнул.
- Ну вот и славно, - потер руки судья. - Люблю, когда дело идет быстро. Пускай обвинитель теперь свое скажет.
Встал обвинитель с места. Поглядел на Ивана.
- Нет у меня слов, - говорит он, - чтобы мог выразить я...
- Давай покороче, - судья его перебивает. - А то спектакля уже скоро начнется. Красиво в другой раз говорить будешь.
- Хорошо, - кивнул обвинитель. - Ежели коротко, то думаю я, что детинушку этого за душегубство повесить следует, да еще раз повесить его за то, что уж больно хорошего человека убил он, и повесить его в третий раз за ту удивительную жестокость, с какою он совершил это страшное и леденящее преступление. Думаю я, что по справедливости три раза его повесить следует. Это - ежели коротко.
- Хорошо, - кивает судья. - А теперь - защитнику слово.
Встал с места защитник, отложил книжку. Закладку в книжке оставил чтоб не забыть потом, в каком месте остановился.
- Я думаю, - говорит, - что должны мы его помиловать, потому как чужеземец он, законов наших не знает, и еще раз его помиловать, ибо не ведал он о том, какого хорошего человека убивает. Вот это, вот, у меня все.
Сел на место защитник, снова книжку свою открыл.
- Я, - говорит судья, - и с обвинением согласен во всем и с защитой согласен. Не можем мы повесить детинушку этого, потому как чужеземец он. И то, что не знал он, какой хороший был человек, которого убивал - тоже правда. Поэтому я отменяю одно повешение и отменяю другое. Так что ты не горюй, детинушка. Повесят тебя всего один раз.
Иван рукою махнул.
- Воля ваша, - говорит, - делайте со мной все, что хотите.
А судья обернулся.
- Позвать-ка ко мне Филиппку, - приказывает.
Парень вошел с мордою хитрой.
- Что? - Cудья его спрашивает. - Детинушку этого повесить надобно завтра. Все для того у нас имеется?
- Ничего не имеется! - С готовностью отвечает Филиппка. - На мыло талоны я за тот год не получил еще. А пеньку, что во дворе лежала, ночью вчерась люди какие-то уволокли. Недобрые, видно, люди...
А сам морду воротит в сторону.
- Ну, что ты крутишь, что ты крутишь, - судья ему говорит, - скажи правду - сам и унес. Я ж, ведь, пойму. Вот ты пьяный сейчас. А с чего? Я ж тебе жалованье, поди, четыре месяца уже не платил.
Ничего не отвечает Филиппка. Только все морду отворачивает.
- А! - Махнул на него рукою судья. - Иди с глаз моих! - Потом оборачиватся к Ивану. - А если мы, детинушка, голову тебе отрубим - ты, как, возражать не будешь?
Отмахнулся Иван.
1 2 3
 https://PlitkaOboi.ru/plitka/paradyz/coraline-10186989-collection/ 
 https://PlitkaOboi.ru/plitka/keramin-1/pompei-10187335-collection/ 

 самая маленькая ванная купить