Левое меню

Правое меню

 https://PlitkaOboi.ru/plitka/kerama-marazzi/villa-floridiana-184091-collection/      https://legkopol.ru/catalog/mozaika/nedorogaya/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Мадам, доктор Фишер немного температурит и сожалеет, что не может вас принять.
— Спросите у него, не нужно ли ему чего-нибудь, я сейчас же схожу и достану. Хорошего винограда?
— У доктора Фишера есть хороший виноград.
— Я это сказала к примеру. Спросите, не могу ли я чем-нибудь ему помочь, все равно чем.
Раздался звонок у входной двери, и слуга, не удостоив даму ответом, пошел открывать. Он снова поднялся по ступенькам в переднюю в сопровождении тощего старика в темном костюме, который шел, согнувшись чуть ли не вдвое. Голова у него была вытянута вперед, и мне показалось, что она очень напоминает семерку. Согнутую левую руку он прижимал к бедру, чем еще больше напоминал эту цифру.
— Он простудился, — сказала миссис Монтгомери, — и не может нас принять.
— Мистеру Кипсу назначен прием, — отозвался слуга и, больше не обращая на нее внимания, повел старика вверх по мраморной лестнице.
Я крикнул ему вдогонку:
— Передайте доктору Фишеру, что у меня к нему поручение от его дочери!
— Температурит! — воскликнула миссис Монтгомери. — Вот уж не верьте. Они пошли вовсе не в спальню. Они пошли в кабинет. Но вы, конечно, знаете расположение комнат.
— Я здесь впервые.
— Ах так. Теперь понятно — вы не из наших.
— Я живу с его дочерью.
— В самом деле? — сказала она. — Как интересно и как откровенно. Я слышала, она — хорошенькая девушка. Но я никогда ее не видела. Я ведь уже говорила, что она не любит общества. — Миссис Монтгомери подняла руку, чтобы поправить прическу, звякнув золотым браслетом. — Знаете, на мне лежит большая ответственность. Когда доктор Фишер устраивает приемы, приходится быть за хозяйку. Я единственная женщина, которую он теперь приглашает. Это, конечно, большая честь, но в то же время… Генерал Крюгер обычно выбирает вино… Когда бывает вино, — загадочно добавила она. — Генерал большой знаток вин.
— Разве там, на ужинах, вино подают не всегда? — спросил я.
Она молча на меня посмотрела, словно я задал дерзкий вопрос. Потом немного смягчилась.
— У доктора Фишера, — сказала она, — замечательное чувство юмора. Как странно, что он ни разу не пригласил вас на один из своих ужинов, но, может быть, при таких обстоятельствах это было бы не совсем удобно. У нас очень тесная компания, — добавила она. — Мы все хорошо друг друга знаем и все так любим, просто обожаем доктора Фишера. Но вы, конечно, знакомы хотя бы с мсье Бельмоном — мсье Анри Бельмоном? Он может решить любую налоговую проблему.
— У меня нет налоговых проблем, — признался я.
Сидя на другом диване под большой хрустальной люстрой, я понял, что сказал что-то не совсем приличное. Миссис Монтгомери, явно шокированная моим признанием, отвела глаза.
Несмотря на скромный титул моего отца, обеспечивший ему на время местечко в справочнике «Кто есть кто», я почувствовал себя в обществе миссис Монтгомери парией, а тут еще, к моему вящему стыду, слуга, сбегая с лестницы и не удостаивая меня даже взглядом, объявил:
— Доктор Фишер примет мистера Джонса в четверг, в пять часов, — и удалился в потайные просторы большого дома, который — странно подумать — был еще недавно обиталищем Анны-Луизы.
— Что ж, мистер Джонс, — ведь вас так зовут? Приятно было познакомиться. Я немножко задержусь: хочу узнать у мистера Кипса, как здоровье нашего друга. Мы обязаны заботиться об этом милейшем человеке.
Лишь позднее я сообразил, что встретил первых двух жаб.
4
— Перестань, — советовала мне Анна-Луиза. — Ничем ты ему не обязан. Ты ведь не из этих жаб. Он отлично знает, где я теперь нахожусь.
— Он знает, что ты находишься у какого-то Джонса — вот и все.
— Если захочет, он легко может выяснить твое имя, профессию, место работы и все подробности. Ты же постоянно проживающий здесь иностранец. Ему надо только справиться.
— Это сведения секретные.
— Не думай, что для моего отца существуют какие-либо секреты. Наверно, и в полиции у него есть своя жаба.
— По-твоему, он вроде нашего господа бога — да исполнится воля его на земле, как и на небесах.
— Вроде этого.
— Ты разжигаешь мое любопытство.
— Ладно, встречайся с ним, если уж тебе неймется, — бросила она. — Но будь осторожен. Пожалуйста, будь осторожен. И особенно осторожен, если он вздумает улыбаться.
— Улыбкой Зуболюба, — отшутился я.
Впрочем мы оба пользовались именно этой пастой. Ее рекомендовал мой зубной врач. Может быть, он тоже был жабой.
— Никогда не упоминай при нем «Букет Зуболюба», — сказала она. — Он не любит, чтобы ему тыкали в нос, как он сколотил свое состояние.
— Разве он сам этой пастой не пользуется?
— Нет. Он пользуется штукой, которая называется водяной зубочисткой. Вообще не упоминай при нем о зубах, не то он подумает, что ты над ним потешаешься. Он издевается над другими, но над ним не издевается никто. У него на это монополия.
В четверг, в четыре часа, когда я отпросился с работы, я не испытывал той храбрости, которую внушало мне присутствие Анны-Луизы. Я просто был человеком по имени Альфред Джонс, пятидесяти лет с хвостиком, работающим в шоколадной фирме за три тысячи франков в месяц. Я оставил свой «фиат» и поехал в Женеву поездом, а от вокзала пошел к стоянке такси. Поблизости от нее находилось заведение, которое швейцарцы зовут Английской пивной и которое, как и следовало ожидать, окрестили «Уинстон Черчилль», снабдив невразумительной вывеской, деревянными панелями, окнами с цветными стеклами (почему-то в белых и алых розах Йорка и Ланкастера) и английским баром с фаянсовыми пивными кружками, пожалуй единственными здесь подлинными вещами — ведь нельзя же считать ими резные деревянные скамьи, фальшивые бочки вместо столов и прессованный белый хлеб. Рад заметить, что питейное заведение открывалось не в обычное для англичан время, и я решил немножко подбодриться, прежде чем взять такси.
Поскольку пиво из бочки стоило почти так же дорого, как виски, я заказал виски. Мне хотелось поболтать, чтобы как-то отвлечься, и я встал у бара, пытаясь втянуть в беседу хозяина.
— Много английских клиентов? — осведомился я.
— Нет, — ответил он.
— Почему? Казалось бы.
— У них нет денег.
Он был швейцарцем и человеком не очень общительным.
Он был французским швейцарцем и человеком более общительным, чем бармен.
Я выпил еще одно виски и вышел. Таксиста я спросил:
— Вы знаете дом доктора Фишера в Версуа?
— Хотите повидать доктора? — спросил он.
— Да.
— Будьте осторожны.
— Почему? Разве он такой страшный?
— Un peu farfelu [с маленькими странностями (фр.)], — сказал он.
— В каком смысле?
— А вы не слыхали о его приемах?
— Да, ходят всякие слухи. Никто никогда не рассказывал мне подробностей.
— Ну да, все они поклялись молчать.
— Кто?
— Люди, которых он приглашает.
— Тогда откуда же знают о его приемах?
— Никто ничего не знает, — сказал он.
Все тот же наглый слуга открыл мне дверь.
— Вам назначено? — спросил он.
— Да.
— Фамилия?
— Джонс.
— Не знаю, сможет ли он вас принять.
— Я же сказал, я договорился о своем визите.
— Подумаешь, договорился, — произнес он пренебрежительно. — Вы все заявляете, что договорились.
— Ступайте и доложите, что я пришел.
Он скорчил гримасу и удалился, оставив меня на этот раз на пороге. Его не было довольно долго, и я чуть было не ушел. Я заподозрил, что он Медлит нарочно. Наконец он вернулся и объявил:
— Он вас примет. — И повел меня через прихожую вверх по мраморной лестнице.
Там висела картина: женщина в развевающихся одеждах очень нежно держала в руках череп; я не знаток, но картина выглядела как подлинник семнадцатого века, а не копия.
— Мистер Джонс, — доложил слуга.
Напротив меня за столом сидел доктор Фишер, и я удивился, увидев человека, похожего на всех прочих людей (а ведь я выслушал столько намеков и предостережений), человека примерно моего возраста, с рыжими усами и волосами, начинавшими терять свой огненный блеск, — усы он, возможно, подкрашивал. Под глазами у него висели мешки, а веки были очень тяжелые. Он выглядел так, будто по ночам его мучит бессонница. Сидел он за большим столом в единственном здесь удобном кресле.
— Садитесь, Джонс, — сказал он, не поднимаясь и не протягивая руки.
Это больше походило на приказ, чем на приглашение, но не звучало неприязненно: я мог быть одним из его служащих, привыкшим стоять перед ним навытяжку, которому он оказывал маленький знак расположения. Я пододвинул стул, и наступила тишина. Наконец он произнес:
— Вы хотели поговорить со мной?
— Я-то думал, что это вы, наверно, хотите поговорить со мной.
— С чего бы это? — спросил он с легкой улыбкой, и я вспомнил предостережение Анны-Луизы. — Я даже не знал о вашем существовании, пока вы тут не появились на днях. Между прочим, что скрывается под этой перчаткой? Какое-нибудь увечье?
— Я потерял руку.
— Надеюсь, вы явились сюда не для того, чтобы советоваться со мной на этот счет. Я другого рода доктор.
— Я живу с вашей дочерью. Мы собираемся пожениться.
— Это всегда нелегкое решение, — сказал он, — но вам лучше его обсудить между собой. Меня оно не касается. А ваше увечье — наследственное? Наверно, вы обговорили этот важный вопрос?
— Я потерял руку во время лондонской бомбежки, — сказал я и неуверенно добавил: — Мы полагали, что вам нужно это сообщить.
— Ваша рука меня, в сущности, не касается.
— Я имел в виду наш брак.
— Ну, эту новость, по-моему, проще было сообщить в письменном виде. Вас бы это избавило от поездки в Женеву.
В его устах Женева казалась другим миром, таким же далеким от нашего дома в Веве, как Москва.
— Вас, кажется, не слишком беспокоит судьба вашей дочери.
— Вы, наверно, знаете ее лучше меня, Джонс, если узнали так хорошо, что решили на ней жениться и, значит, освободили меня от всякой ответственности за нее, какая у меня когда-то, вероятно, была.
— Вы не хотели бы узнать наш адрес?
— Я полагаю, что она живет у вас?
— Да.
— Должно быть, вы значитесь в телефонном справочнике?
— Да. В Веве.
— Тогда вам нет надобности записывать адрес. — Он снова наградил меня одной из своих опасных улыбочек. — Что ж, Джонс, с вашей стороны было любезно зайти ко мне, хотя в этом и не было необходимости. — Он явно меня выпроваживал.
— Прощайте, доктор Фишер, — произнес я.
Он снова заговорил, когда я уже был почти у двери:
— Джонс, вы случайно не разбираетесь в овсянке? Я имею в виду настоящую овсяную кашу. Может быть, поскольку вы уроженец Уэльса… у вас ведь валлийская фамилия…
— Овсянка — блюдо шотландское, — сказал я, — не валлийское.
— Вот оно что, значит, меня неправильно информировали. Спасибо, Джонс, кажется, это все.
Когда я пришел домой, Анна-Луиза встретила меня встревоженно.
— Как вы поладили?
— Да никак мы не поладили.
— Он тебе нахамил?
— Я бы этого не сказал… мы оба его совершенно не интересуем.
— Он улыбался?
— Да.
— Пригласил тебя на ужин?
— Нет.
— Слава богу хоть за это.
— Слава доктору Фишеру, — сказал я, — или это одно и то же?
5
Неделю или две спустя мы поженились в мэрии; свидетеля я привел из своей конторы. От доктора Фишера не было никаких вестей, хотя мы послали ему сообщение о дне нашей свадьбы. Мы были совершенно счастливы, особенно счастливы потому, что будем одни, не считая конечно, свидетеля. За полчаса до ухода в мэрию мы занимались любовью.
— Ни свадебного торта, — говорила Анна-Луиза, — ни подружек, ни священника, ни родни — вот это замечательно. И так будет торжественнее — почувствуешь себя замужем по-настоящему. А по-другому получается вроде вечеринки.
— Одной из вечеринок доктора Фишера?
— Ничуть не лучше.
В глубине комнаты в мэрии стоял человек, которого я не знал. Опасаясь появления доктора Фишера, я то и дело нервно поглядывал через плечо и увидел очень высокого тощего человека со впалыми щеками; у него подергивалось левое веко, и на секунду мне показалось, что он мне подмигивает; я подмигнул ему в ответ, но встретил отсутствующий взгляд и решил, что это один из чиновников мэрии. Перед столом для нас поставили два стула, а свидетель, некий мсье Экскофье, вертелся у нас за спиной. Анна-Луиза шепнула мне что-то, но я не разобрал.
— Что ты сказал?
— Он из этих жаб.
— Мосье Экскофье? — воскликнул я.
— Нет, нет, тот, сзади.
Началась церемония, и, пока она длилась, человек, стоявший сзади, не переставал действовать мне на нервы. Я вспомнил ту часть английской церемонии бракосочетания, когда священник спрашивает, не знает ли кто-либо причины или препятствия, которые могут помешать этим двум людям сочетаться священным браком, и если да, то пусть объявит об этом во всеуслышание, и я поневоле подумал, не подослана ли доктором Фишером какая-нибудь жаба именно для такой цели. Однако вопрос не был задан, ничего не случилось, все сошло гладко, и мэр — я полагаю, что это был мэр, — пожал нам руки, пожелал счастья и быстро исчез за дверью позади стола.
— Теперь надо выпить, — сказал я мсье Экскофье; это было самое меньшее, что мы могли предложить в благодарность за его немые услуги, — бутылочку шампанского в «Трех коронах».
Но тощий человек по-прежнему не двигался с места, подмигивая нам из глубины комнаты.
— Нет ли здесь другого выхода? — спросил я у письмоводителя — если это был письмоводитель — и указал на дверь позади стола. Нет, ответил он, нет: пройти туда совершенно невозможно, тот выход не для посторонних, поэтому нам не оставалось ничего другого, как встретиться лицом к лицу с жабой. У самой двери незнакомец меня остановил:
— Мсье Джонс, меня зовут мсье Бельмон. Я должен вам кое-что передать от доктора Фишера. — Он протянул мне конверт.
— Не бери! — сказала Анна-Луиза.
По своей наивности мы оба решили, что это, возможно, повестка в суд.
— Мадам Джонс, он посылает вам свои наилучшие пожелания.
— Вы ведь консультант по налогам? — сказала она. — Во сколько обойдутся нам его лучшие пожелания? Должна я поставить в известность fisc? [здесь: налоговое управление (фр.)]
Я вскрыл конверт. Внутри была только карточка, отпечатанная в типографии: «Доктор Фишер просит… (от руки было написано „Джонса“ даже без добавления „мистера“) оказать ему честь своим присутствием на встрече друзей и неофициальном ужине… (было вписано „10 ноября“) в 8:30 вечера. Просьба подтвердить согласие».
— Это приглашение? — спросила Анна-Луиза.
— Да.
— Не ходи ни за что.
— Он будет очень огорчен, — сказал мсье Бельмон. — Он так надеется, что мсье Джонс придет и присоединится к нашему обществу. Будут мадам Монтгомери, и, конечно, мсье Кипс, и надеемся, что и Дивизионный…
— Сборище всех жаб, — заметила Анна-Луиза.
— Жаб? Жаб? Такого слова не знаю. Прошу вас, он очень хочет представить вашего мужа всем своим друзьям.
— Но, судя по карточке, моя жена не приглашена.
— Никто из наших жен не приглашен. Без дам. На наших маленьких собраниях это стало правилом. Не знаю почему. Когда-то, правда, бывало… Но теперь мадам Монтгомери — единственное исключение. Можно сказать, что она представляет собой весь женский пол. — Он добавил не слишком уместное жаргонное выражение: — Она своя в доску.
— Я пошлю ответ сегодня же вечером, — сказал я.
— Уверяю вас, если вы не придете, вы много потеряете. Ужины доктора Фишера всегда так интересны. У него большое чувство юмора, и он такой щедрый. Нам бывает очень весело.
Мы выпили бутылочку шампанского с мсье Экскофье в «Трех коронах», а затем отправились домой. Шампанское было отличное, но день потерял свою прелесть. Доктор Фишер посеял между нами разлад: я стал доказывать, что, в конце концов, в сущности, ничего против него не имею. Он ведь мог воспротивиться нашему браку или по крайней мере выразить свое неодобрение. Приглашая меня на один из своих ужинов, он в известном смысле сделал мне свадебный подарок, и было бы крайне невежливо отклонить это приглашение.
— Он хочет, чтобы ты стал одной из жаб.
— Но я ничего не имею против жаб. Они действительно такие ужасные, как ты говоришь? Я видел троих из них. Правда, миссис Монтгомери мне не очень понравилась.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
 https://PlitkaOboi.ru/plitka/keramin-1/efeso-193439-collection/ 
 https://PlitkaOboi.ru/plitka/kerama-marazzi/virdzhiliano-184094-collection/ 

 https://www.vsanuzel.ru/katalog/unitazy/