Левое меню

Правое меню

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Если бы я даже и смог заставить себя понять, я бы узнал не то, что есть на самом деле, а то, что мне хотелось бы узнать. Я получил бы совершенно ложное представление, и поскольку все то, что я воспринимал и понимал с помощью устройства, было частью истинного отражения вселенной, устройство давало мне только точную информацию. Соответственно, там, где никакой точности просто быть не могло, оно ничего мне и не давало.
Поэтому я был как бы рассечен пополам, и грань между триумфом и отчаянием с активацией каждого очередного пульта становилась все острее. Окончив работу с четвертым пультом, аватара предупредил меня, что существует предел повышения восприимчивости, которое я способен выдержать.
– Если почувствуете, что это становится невыносимым, – сказал он, – сразу же скажите мне. При излишней стимуляции вы можете уничтожить себя прежде, чем получите шанс использовать устройство должным образом.
– Хорошо, – сказал я. – Я понимаю, о чем ты говоришь. – И это действительно так и было. С каждым днем я чувствовал, как меня буквально распирает изнутри, как я постепенно приближаюсь к точке взрыва. Этой точки я еще не достиг, но мне хотелось пройти весь путь до конца, независимо от того, что случится потом.
Сильнее всего меня подхлестывала боль из-за неминуемого ухода Эллен. Теперь, когда устройство начало действовать, я уже отчасти был оторван от обычного мира. Мне не нужно было проверять себя, втыкая под кожу горящие щепки, чтобы понять, насколько менее важной для меня в последнее время стала моя физическая сторона. Я бы легко мог забыть о том, что у меня вообще есть тело. Зато соответственно в несколько раз по сравнению с обычным усилилось ощущение духовной стороны. И именно этой нематериальной частью своего естества я ощущал неотвратимую потерю Эллен куда более остро, чем если бы мне одновременно ампутировали руку и ногу.
И единственным способом избавиться от этого чувства грядущей утраты было полностью сконцентрироваться на расширении сферы моего знания. Поэтому я все раздувался и раздувался психически, стараясь убежать от того, чего не мог вынести, – а потом без всякого предупреждения с совершенно неожиданной стороны вдруг пришло избавление.
Была вторая половина дня, лучи заходящего солнца заглядывали внутрь депо, дверь которого мы, пока Порнярск работал с последним пультом, держали открытой. Кроме него в здании находились только мы с Биллом. Мы открыли дверь, чтобы хоть немного разбавить строго кондиционируемую атмосферу зала свежим ветерком и солнечным теплом. Я сразу вернулся к воспоминаниям о том, что происходит снаружи, и на какое-то мгновение мои мысли снова обратились к Эллен.
Когда я снова вернулся к окружающей действительности, то увидел, что Порнярск и Билл пристально смотрят на меня. Порнярск что-то сказал. Я еще ощущал в ушах эхо его слов, но смысла уловить не успел.
– Что? – спросил я.
– Все готово, – сказал Порнярск. – Как вы себя чувствуете – в состоянии справиться с седьмым блоком? Не забыли о том, что я говорил по поводу неограниченности уровня воздействия предыдущих блоков? Их общее воздействие усиливается с подключением каждого следующего. Если сейчас вы близки к пределу, то эффект этого последнего включения может оказаться во много крат сильнее того, что вы испытывали до сих пор. И вы можете быть искалечены в самой жизненно важной своей сфере, нефизической, прежде чем успеете из всего этого выбраться.
– Знаю, знаю, – кивнул я – Давай.
– Ну что ж, – сказал Порнярск. Он потянулся одним из своих плечевых щупалец к пульту сбоку от себя и коснулся цветного квадратика.
С секунду ничего не происходило. Затем все вдруг начало с неимоверной скоростью увеличиваться. Я имею в виду буквально. Мне вдруг стало казаться, что половинки моей головы стали расходиться в стороны, охватывая все вокруг меня.., депо, вершину горы, деревню, все пространство между окружающими меня туманными стенами, все соседние с этой территории, континент, планету.., этому не было конца. Мало того, я не только охватывал все это, но и оно в свою очередь тоже росло и расширялось. Не в физическом смысле, а в смысле своего значения – обретало множество новых необычных аспектов, свойств и ценностей. Причем я сразу начинал понимать их все в трех измерениях, даже в тех случаях, когда до сих пор я никогда не замечал ничего более одной-единственной стороны их истинного облика. Теперь же все то, что я видел в них, во всех них, во всех вещах, включая и меня самого, было взаимосвязано.
Итак, я нашел путь назад. Стоило появиться мысли о взаимосвязанности всего сущего, и я снова оказался в Мечте, снова попал в пронизывающую всю вселенную паутину. Только теперь ее нити располагались определенным образом. Я ясно мог читать их, и впервые они принесли мне внутреннее умиротворение. Поскольку я наконец понял, что могу сделать и как это сделать, как утихомирить локальные проявления шторма времени. Не только на этом небольшом кусочке земли вокруг, но и вокруг всей нашей планеты и Луны, и далеко в космосе на колоссальном расстоянии отсюда. Я ясно видел, что мне понадобятся значительно большие силы, чем те, которыми я располагаю, а еще я прочел в паутине, что успех будет кое-чего стоить. И ценой ему будет смерть.
Безразличные ко всему законы философской вселенной в данной ситуации и в подобном уравнении могли дать что-то только будучи уравновешены потерей чего-то. И одна из частей уравнения включала в себя жизнь.
Но я не боюсь смерти, сказал я себе, если удастся добиться результата. Кроме всего прочего, с момента первого инфаркта я в каком-то смысле жил заимствованным временем. Я оторвался от комбинаций нитей, которые изучал, и глубже вгляделся в структуру самой паутины, стараясь понять законы, на основании которых она функционирует.
Постепенно понимание пришло ко мне. Порнярск использовал слово «гештальт», описывая то, что, как он надеялся, я восприму, если подойду ко всей этой ситуации, рассуждая свободно и непредвзято, но тогда это слово не вызвало у меня ничего, кроме раздражения. Как мы все решили, аватара был представителем расы гораздо более продвинутой, чем наша, – то ли во времени, то ли в каком-то ином отношении. Я считал само собой разумеющимся, что никакие понятия человека двадцатого века не годились для объяснения того, с чем приходилось иметь дело Порнярску, и что он избегает их из боязни быть не правильно понятым.
Кроме того, термин «гештальт» был практически одним из самых популярных понятий психологии двадцатого столетия, словом, которым, пожалуй, чересчур часто – как верно, так и неверно – пользовались знакомые мне люди, желавшие выглядеть сведущими в крайне специализированных вопросах, глубоко изучить и понять которые у них никогда просто не хватило бы времени. Даже склоняясь к мысли, что аватара, скорее всего, воспользовался самым близким по значению к тому, что он имел в виду, человеческим словом, я все равно чувствовал, что он мог бы выразиться гораздо более точными техническими или научными терминами.
Но потом, немного позже, он употребил слово «монада», и, вспомнив об этом, я вдруг начал понимать один важный факт. Силы шторма времени и устройство, которое он перенастраивал, чтобы дать мне возможность совладать с ними, относились не столько к физической или даже психологической, сколько к философской вселенной. Я был еще крайне далек от понимания того, почему это именно так, а не иначе. На самом деле в отношении всего этого я все еще был подобен ребенку из детского сада, который узнает о существовании светофоров, не имея ни малейшего понятия о социальной и юридической стороне его существования. Но с помощью вспомогательного устройства из будущего я по крайней мере наконец начал хотя бы ориентироваться в нужном направлении.
Коротко и не совсем точно говоря, в том месте, где мне предстояло иметь дело со штормом времени, единственными монадами – то есть единственными основными, неуничтожимыми строительными блоками или операторами – были индивидуальные разумы. Каждая монада была способна отражать или выражать всю вселенную со своей индивидуальной точки зрения. В принципе, каждая монада всегда потенциально выражала ее, но сия способность всегда была лишь возможной функцией, если только индивидуальный разум-монада не располагал чем-то вроде вспомогательного устройства для внесения или осуществления изменений в том, что она выражает.
Разумеется, для выражения изменений во вселенной и осуществления этих изменений одного желания было недостаточно. С одной стороны, все монады, вовлеченные в то или иное выражение какой-то части вселенной в каждый конкретный момент времени, помимо этого еще и влияли друг на друга, а следовательно, должны были приходить к согласию по любому изменению, которое они хотели выразить. С другой стороны, изменение должно проистекать из точки зрения монады, способной отражать всю физическую, а не только философскую вселенную, как вещь податливую и управляемую.
Сам по себе шторм времени был явлением физической вселенной. Используя крайне ограниченный набор терминов, которым Порнярск был связан в рамках нашего языка, он все же постарался объяснить мне, что он стал результатом энтропической анархии. Расширяющаяся вселенная продолжала расширяться до момента, когда паутина образующих пространственно-временную ткань сил не достигнет я не минует точки избыточного напряжения. Тут-то и начался распад. Распадаться начал сам пространственно-временной пузырь. Некоторые из разлетающихся в разные стороны друг от друга и от центра вселенной галактик, которые, разбегаясь, способствовали уменьшению энтропии, теперь снова начали сближаться, сжимая тем самым вселенную и создавая изолированные участки возрастающей энтропии.
Конфликт между противоположными энтропическими состояниями и вызвал шторм времени. Как следовало из сказанного Порнярском, в целом шторм был явлением слишком необъятным, чтобы можно было взять его под контроль силами монад, принадлежащих к нашему или даже к его времени. Зато вполне возможно было предпринять определенные действия, чтобы оттянуть его. Силы, вырвавшиеся на свободу в результате конфликта энтропических состояний, кое-где можно было уравновесить и, таким образом, замедлить нарастание всеобщего хаоса, выигрывая время на передышку. За это время разумы тех, кто занят борьбой, смогут ввести в игру через соединение философской и физической вселенных куда более могущественные силы.
Я представлял собой отдельную (хотя, конечно, и усиленную другими семью за их переделанными пультами) и в принципе не особенно могущественную монаду. Но в то же время я был чем-то вроде уродца, удачливого в том, что мое уродство очевидно соответствовало нуждам момента. Именно поэтому я и мог помышлять, чем и был занят сейчас, о создании внутри шторма времени анклава, включающего не только всю Землю, но и ее естественный спутник, а не просто крошечного анклава, занимающего всего несколько квадратных миль окружающей нас территории, – максимум, на что надеялся Порнярск.
– Мне потребуется еще один переделанный пульт, – заявил я Порнярску. – Впрочем, можешь не беспокоиться, я могу переделать его и сам.
– Но за ним некому будет сидеть, – вмешался Билл.
– Это верно, – терпеливо сказал Порнярск. – В вашей группе всего семеро взрослых людей. Я в качестве монады выступать не в состоянии. Маленькая девчонка тоже.
– Разве? – Я взглянул на аватару.
– Нет.., вообще-то, – сказал он, в первый раз проявив неуверенность. – Монада должна обладать не только живым разумом и личностью. Она должна обладать способностью отражать вселенную. Уэнди для этого еще недостаточно зрелая личность. Если бы можно было ее спросить, а она в состоянии бы была ответить, то она сказала бы что-нибудь вроде того, что для нее вселенная не есть что-то определенное. Она, с ее точки зрения, аморфна, непредсказуема, способна изменяться и постоянно удивлять ее. Для нее вселенная, как она представляет ее сейчас, куда больше походит на бога или дьявола, чем на механизм, управляемый естественными законами, – это нечто такое, чего у нее нет надежды ни понять, ни тем более контролировать.
– Хорошо, – сказал я. – Мне будет вполне достаточно и того, что она хотя бы отчасти является монадой.
– Такого быть не может, – сказал Порнярск. – Монада либо есть, либо ее нет. Но в любом случае, даже будь она монадой отчасти, такая неполная монада неспособна тебе помочь.
– А что, если она объединена с другой неполной монадой?
– С какой другой неполной монадой? – спросил Билл.
– Со Стариком из деревни.
– Эта идея еще хуже, чем идея использовать Уэнди, – сказал Порнярск. Впервые с момента, как мы встретились с ним, в тоне его проскользнули нотки, выдающие нечто близкое к раздражению. – Эксперименталы под горой являются искусственно созданными животными. Концепция вселенной вообще выходит за пределы их разумения. Они выдрессированы и кое-чему обучены, но их разумы представляют собой просто наборы рефлексов.
– Все кроме одного, – возразил я. – Порнярск, прошу тебя, не забывай – с помощью семи пультов я понимаю гораздо больше даже теперь, когда к ним не подключены монады. И в частности я понял, что Старик, возможно, и выведен в пробирке – или откуда они все там появились, но все же владеет каким-то представлением о «вселенной», пусть даже оно и ограничено лишь его родной деревней и квадратной милей или около того окружающих ее скал. Когда мы явились сюда и прошли испытание нападением, все кроме него немедленно приняли это как само собой разумеющееся. Но только не Старик. По замыслу или случайно, но он обладает способностью оценивать все новое плюс, на основании этой оценки, принимать новые решения. И вряд ли вы будете утверждать, что он не взрослый.
Несколько мгновений никто не произносил ни слова.
– Не думаю, – наконец заговорил Билл, – что Мэри понравится мысль объединить Уэнди с существом вроде Старика.
– На самом деле ничего подобного не будет. Просто они оба будут подключены к пультам вместе со всеми остальными. Во всяком случае Мэри я все объясню.
– А как вы заставите Старика сотрудничать?
– А ему и не придется сотрудничать, – сказал я. – Приведу его сюда, подключу к одному из пультов и привяжу к креслу цепью Санди. Затем дам ему день или два привыкнуть к мысли о том, что он помогает, и к тому, что он связан с моим мозгом. Стоит только ему почувствовать преимущества, которые все это дает, держу пари – он быстро преодолеет свой страх и заинтересуется.
– Если вы попытаетесь насильно притащишь его сюда, – сказал Порнярск, – то определенно вызовете враждебность его приятелей-эксперименталов.
– Думаю, что смогу обойтись без этого. У меня есть одна идея.
С этим я оставил их и спустился обратно в разбитый у подножия горы лагерь. Там я отвязал Санди и отправился на поиски Мэри. Санди можно было отпускать с привязи только когда я сам там находился. За все то время, что мы были вместе, он не проявлял особой тяги охотиться, но его почему-то страшно заинтересовали эксперименталы. В первый же день после того, как мы разбили лагерь у подножия горы, я застиг его подкрадывающимся к одному из обитателей деревни, который охотился среди скал, поэтому теперь, пока я был наверху, он сидел на привязи. Может, он и не собирался причинять вреда эксперименталу, но слишком живо еще было воспоминание о том, как он мягко крадется вперед, практически волоча брюхо по земле и подергивая хвостом.
Однако сейчас я отпустил его, и все время, пока я искал Мэри, он то начинал тыкаться в меня головой, то терся о мои ноги. Занятую стиркой Мэри я нашел вместе с Уэнди возле ручья у подножия горы.
Было явно не время заводить разговор о том, что я собирался усадить Уэнди за один из пультов. Малышка наконец научилась доверять мне, и – неважно, насколько вы взрослый и одинокий человек, – если ребенок решает привязаться к вам, то вы не испытываете хоть какого-то эмоционального отклика, только если ваши собственные инстинкты находятся где-то за пределами нормального человеческого спектра. Все неожиданное или новое вообще, как правило, пугало Уэнди, а стоило проявить хоть малейшую озабоченность или сомнение по этому поводу еще и ее матери, как испуг малышки становился вполне определенным.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56