Левое меню

Правое меню

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я же вернулся обратно к бассейну.
Санди к этому времени почти высох и, похоже, снова взирал на окружающий миром с обычным благодушием. Когда я подошел к бассейну, он поднялся с бревен, на которых лежал, и обвился вокруг моих ног, негромко урча... Я погладил его по голове и уселся на краю бассейна. После неудачной – поскольку я просто не позволил ему сделать этого – попытки забраться ко мне на колени он сдался, улегся рядом и утешился тем, что положил на мои колени только голову. Голова взрослого леопарда тоже весит немало, но уж лучше голова, чем целый леопард. Я погладил его, чтобы успокоить и пресечь дальнейшие поползновения приласкаться. Он закрыл глаза, отозвавшись на столь непривычное количество ласки с моей стороны радостным урчанием.
Через некоторое время девочка вернулась, и я смог отправиться на корму, предварительно строго велев ей оставаться на месте, поскольку она снова попыталась меня туда сопроводить. Она, похоже, очень беспокоилась, но все же осталась у бассейна. Когда я вернулся, она лежала, обняв рукой Санди, то есть снова вела себя в своей обычной манере – делала вид, что меня попросту не существует.
Я сел по другую сторону от Санди, чтобы он не тревожился, и попытался обдумать ситуацию. Но почти тут же к нам приблизилась пара ящериц. Девочка покорно поднялась и залезла в свою клетку. Я понял намек и забрался в свою. Санди же, разумеется, не выказал ни малейшего желания повиноваться, однако ящерицы справились с ним довольно ловко. Они набросили на него некое подобие неуклюже сплетенной сети, опутали и вместе с сетью запихали в клетку. Оказавшийся в одиночестве Санди принялся барахтаться и выпутываться до тех пор, пока не освободился, а через некоторое время одна из ящериц, проходя мимо, просунула руку сквозь прутья, вытащила сеть и унесла.
Когда я снова оказался в клетке, то понял, что голоден и ужасно хочу пить. Больше всего мучала жажда. Я попробовал кричать, в надежде привлечь внимание ящериц, но они не обращали на меня внимания. Я даже попытался окликнуть девочку в надежде, что она что-нибудь подскажет, но она уже вновь впала в безразличное состояние, как и ящерицы. Выбившись из сил, я заснул.
Проснулся я перед закатом от скрипа открывающейся клетки. Не успев прийти в себя, я снова оказался в бассейне. На сей раз я догадался попробовать воду, в которой оказался. Она была не столь соленой, как океанская вода, хотя в ней и чувствовался слабый солоноватый привкус, главное – для питья она была пригодна. Если это действительно было море Небраска, то с одной стороны оно должно иметь выход в океан. Правда, насколько я помнил, в книге было написано, что оно очень мелководное – вроде Балтийского моря в мои времена, – поэтому здесь, в северной его акватории, впадающие реки и подводные ключи вполне могли сделать его почти пресноводным. Я выбрался из бассейна и отправился на корму, чтобы напиться. Пить из бассейна я побоялся, поскольку вода там могла быть чем-нибудь загрязнена. Никогда в жизни вода не казалась мне такой вкусной.
Потом я долго лежал на бревнах плота с раздувшимся животом, дожидаясь, когда живительная влага пропитает все остальные обезвоженные органы и ткани моего тела; ощутив положительный эффект, я встал и отправился на поиски какой-нибудь еды. Результатом беглого поиска съестного стали несколько кокосовых орехов, которые мне нечем было вскрыть, какие-то зеленые листья, которые могли быть столь же съедобными, сколь и несъедобными, а также гроздь бананов, большинство из которых были зелеными.
Я выбрал самый спелый на мой взгляд банан, ожидая, что ящерицы меня остановят. Но они на меня не реагировали. Насытившись, я вспомнил о девочке и, взяв несколько бананов, отправился к ней.
Она удостоила меня всего лишь мимолетным взглядом и отвернулась. Но бананы все же взяла и быстро съела. Покончив с едой, она встала, отошла в сторонку, улеглась на бок и, как мне показалось, просунула руку сквозь твердые бревна плота.
Я подошел ближе и увидел, что она нашла место, где между двумя бревнами зияла довольно широкая щель, и ее рука была опущена в воду – в мешанину подводных корней.
Что-то в ее позе, в том, как она лежит, показалось мне до странности знакомым. Я выпрямился и окинул взглядом плот. Так и есть: лежавшие повсюду ящерицы принимали практически ту же позу, что и она. По-видимому, они тоже нашли щели между бревнами.
Мне стало интересно, в какую игру играет и она, и все остальные. Я даже на всякий случай спросил ее об этом, но, само собой, ответа не добился. Затем, всего через несколько секунд, она вдруг села, вытащила руку и протянула мне стиснутый кулак. Когда она разжала пальцы, на ее ладони лежала маленькая рыбка – не больше обычной золотой рыбки из домашнего аквариума.
Протягивая улов, она отвернулась, но было совершенно ясно, что рыбка предназначается мне. Я не взял рыбку, и девочка бросила на меня взгляд, в котором промелькнуло нечто вроде гнева, после чего она отбросила добычу прочь. Рыбка упала на палубу плота всего в нескольких дюймах от носа Санди. Леопард вытянул шею и жадно слизнул ее языком.
Девочка снова вернулась к рыбной ловле. Не знаю, что она поймала в следующий раз, только улов она тут же отправила себе в рот. Через некоторое время, видимо, насытившись сама, она мнократно ходила к Санди и скармливала ему то, что ухитрилась поймать. Мне стало любопытно, и я отправился искать такую же щель, нашел и, улегшись на бревна, прильнул к ней глазом.
Поначалу в тени под плотом почти ничего не было видно. Но когда глаза привыкли к полумраку, я всмотрелся в путаницу корней и увидел настоящий аквариум, кишащий всяческой мелочью. Так вот как питаются ящерицы. Это напоминало ферму, которую вы берете с собой всякий раз, когда отправляетесь в дорогу. Мелкие рыбки и похожие на небольших кальмаров создания, которых мне удалось разглядеть, поначалу не показались мне аппетитными. Но после трех дней на банановой диете я поймал себя на том, что не просто жую их, как девочка и ящерицы, а ем, наслаждаюсь вкусом. Оказывается, белковое голодание может стать удивительно мощным аргументом.
На протяжении нескольких следующих дней я пытался найти ответы на многочисленные вопросы, в том числе и на тот, зачем нас прихватили в плавание на плоту. Наиболее очевидный из пришедших мне в голову ответов понравился мне меньше всего. Мы, как и бананы и кокосы, со временем станем экзотической добавкой к обычному рациону ящериц.
И еще я муссировал идею, что нас прихватили в качестве рабов или как забавные курьезы, которые предстояло использовать или впоследствии на что-нибудь поменять. Поверить в это было крайне трудно. Ящерицы явно были людьми примитивными, если только они и впрямь были людьми, а не представителями какого-то «муравьиного» сообщества, действующего по велению инстинкта, а не разума. Я ни разу не заметил, чтобы они общались между собой на каком-либо языке, как не видел, чтобы кто-нибудь из них пользовался хотя бы каменными орудиями, чтобы что-нибудь сделать или изготовить какую-нибудь вещь. Самым крупным достижением их цивилизации было искусство плетения сетей и клеток, умение собирать разные разности вроде кокосов, вроде нашей троицы, и постройка этого плота – если только этот плот и в самом деле был построен, а не выращен или не выгрызен из какого-то гораздо более крупного массива растительности, частью которого изначально являлся.
Ба! Я забыл про рулевое весло. Как только меня вновь выпустили из клетки, я отправился на корму, чтобы рассмотреть его. То, что я увидел, соответствовало всему остальному. Весло оказалось не столько веслом, сколько просто более тонким стволом дерева той же породы, что и составлявшие плот. Настоящей лопасти у него не было. Это был древесный ствол, абсолютно голый до того места, где он скрывался под водой, но сразу под поверхностью воды он благодаря обилию покрывающих его буйно разросшихся корней превращался в некое подобие швабры. Импровизированный руль был всунут в щель между двумя бревнами плота и для надежности привязан большим жгутом из все тех же гибких лиан для плетения сетей. Жгут рвался несколько раз в день, но ящерицы, находившиеся к рулю ближе остальных, каждый раз терпеливо перевязывали его.
Каков бы ни был их культурный уровень – даже невзирая на то, была ли у них какая-либо культура вообще, – они явно прихватили нашу троицу для каких-то своих надобностей, а отнюдь не ради наших. Меня вдруг осенило, что чем раньше мы удерем от них, тем лучше.
Но здесь на плоту посреди неизвестного бескрайнего водного пространства думать о побеге было куда как проще, чем осуществить его. Во-первых, нам придется ждать до тех пор, пока плот снова не пристанет к берегу, а сказать, когда это случится, было невозможно. Или возможно? Я принялся размышлять над этой проблемой.
Трудно было поверить, что ящерицы на своем утлом плоту, да еще с помощью «швабры» вместо руля, следовали каким-нибудь определенным курсом. В лучшем случае, сказал я себе, они могут лишь немного изменять его. Но, поразмыслив над этой проблемой, я сообразил, что ветер постоянно дует со стороны кормы и, с тех пор как ко мне вернулись чувства, дует почти всегда с одной и той же силой. Конечно, мы все еще находились в умеренных широтах того, что когда-то называлось Северной Америкой, и гораздо севернее зоны пассатов. Но что, если здесь, над этой водной гладью, теперешние климатические условия всегда порождали ветры, дующие в одном направлении? Ну, скажем, ветры, дующие в восточном направлении летом и в западном – зимой? Судя по солнцу, сейчас мы в общем и целом двигались на восток. Если полагаться на постоянный строго направленный ветер, то даже столь грубое сооружение, как этот плот, может плыть, придерживаясь примерно одного и того же маршрута, зависящего лишь от времени года.
Тем же вечером я отметил на одном из бревен угол захода солнца на горизонте по отношению к продольной оси плота, вырезав отметины на одном из бревен под моей клеткой с помощью карманного ножа. Солнце садилось практически прямо по курсу, ну разве что чуть-чуть севернее. На следующее утро я снова сделал отметку, только на сей раз угла восхода, и он снова оказался чуть севернее нашей продольной оси. Проверка угла рулевого весла подтвердила это. Три держащие руль ящерицы направляли его так, чтобы плот немного отклонялся на север от линии восток-запад. Только тогда я сообразил проверить наш курс по звездам.
Что и сделал, как только они появились в ночном небе. Но, оказалось, здешние звезды совершенно мне незнакомы. Я не смог узнать ни одного созвездия. Не то чтобы я так уж здорово разбирался в астрономии, но, как и большинству людей, мне обычно не составляло труда найти среди звезд Большую и Малую Медведицы и с помощью Большой Медведицы отыскать Полярную Звезду. Такое разительное отличие в очертаниях созвездий свидетельствовало лишь о том, что временной сдвиг перенес эту часть мира страшно далеко от того времени, которое я знал, – либо в очень далекое будущее, либо в невероятно глубокое прошлое.
Если так.., в закоулках моего сознания затеплилась новая мысль.
Если наш плот и в самом деле пребывает в пермском периоде или в каком-то подобном перми периоде будущего, то вполне возможна была одна вещь. Мы почти наверняка движемся приблизительно параллельно северному берегу внутреннего моря, поскольку берег, где мы столкнулись с ящерицами, должен был быть все тем же самым северным берегом. И теперь казалось вполне возможным, что с тех пор мы твердо придерживаемся устойчивого северо-восточного курса. Как-то раз много лет назад в одной книге по геологии мне довелось увидеть карту Великого Моря Небраска. На ней было изображено опускание территории южных и центральных штатов, в результате которого Мексиканский залив практически затопил южные области центральной части Северной Америки. А следовательно, мы почти наверняка вскоре снова окажемся вблизи берега. Из этого же вытекало, что наше плавание не было, как я поначалу опасался, каким-то бесконечным путешествием в никуда, как вполне могло оказаться, поскольку под нами плавал бесконечный запас пищи, а вода вокруг плота была вполне пригодной для питья.
Перспектива вновь оказаться вблизи земли означала, что у нас по крайней мере появится шанс сбежать. Я обрадовался этой мысли и, поскольку пока особенно тревожиться было не о чем, предался воспоминаниям о том, что все это время тяжким грузом давило мне на сердце.
Безумная, жившая во мне слепая вера в то, что Свонни жива, никогда не покидала меня, обитая где-то на задворках сознания.
В остальном же я вполне отдавал себе отчет, что это не более чем иллюзия. Очевидно, пока я был не в себе, то немногое, что еще оставалось от моего разума, мало-помалу примирилось с этой мыслью. И теперь я был готов признать, что попал под влияние чего-то большего, чем затянувшийся примитивный рефлекс привязанности. Очевидная правда состояла в том, что я по уши влюбился в Свонни. Причем не просто потерял голову, а «сделал» это уже после того, как женился на ней, а не до того. И оттолкнуло ее от меня именно то, что я попытался изменить правила игры уже после того, как игра началась. Я позволил себе внутренне признать, что люблю Свонни, и создал в воображении совершенно надуманный образ идеальной женщины. Но она, конечно же, была не идеалом, а самым обычным эгоистичным человеческим существом. Когда же она поступила так, как должна была поступить, и сбежала, чтобы не дать мне возможности сделать из нее то, чем она не являлась, я буквально загнал себя работой до смерти и почти преуспел в этом, заработав инфаркт.
Думаю, я так и не смог полностью освободиться от Свонни даже в те дни. Поэтому, когда разразился шторм времени, единственное, с чем я никак не мог примириться, так это с тем, что он каким-то образом затронул и ее.
Теперь же я осознал и пережил факт ее гибели. Конечно, безумие все еще гнездилось на задворках моего сознания и его следовало опасаться, однако дни его были сочтены – время очень скоро убьет его окончательно. Точно так же время излечило мое чувство утраты, когда она вышла замуж. Теперь, когда мое безумие издыхало, у меня, большую часть времени запертого в своей деревянной клетке и никуда больше не торопящегося, была уйма свободного времени, чтобы начать более трезво взирать на окружающий меня мир. И это позволило мне понять две вещи, которые ранее я понимать просто отказывался.
Во-первых, для того чтобы выжить на этом плоту, нам придется изрядно потрудиться. Мало того, что Санди и девочка ужасно исхудали, я заметил, что они продолжают худеть. Одному только Санди для поддержания жизни требовался эквивалент четырех фунтов мяса в день. Мне требовалось около двух тысяч калорий или хотя бы половина этого количества, и девочке, поскольку она в общем-то была еще подростком, примерно столько же. Мы с ней могли бы обойтись лишь одними углеводами, то есть бананами, пока они были в наличии. Но ежедневно добывать для Санди эквивалент четырех фунтов белковой пищи из щелей между бревнами плота было просто нереально, даже если бы мы с девочкой и трудились изо всех сил, что мы и делали с тех пор, как я понял, в какой ситуации мы оказались. Люди-ящерицы обеспечивать нас пищей не собирались. Таким образом, если мы хотели остаться в живых, нам нужно было как можно быстрее оказаться на суше.
Во-вторых я понял, что сдвиги времени пережило небольшое количество людей и животных. Очевидно, сдвиги напоминали грабли, выметавшие большинство населения, но время от времени позволявшие отдельным индивидуумам вроде меня, девочки или Санди проскочить между зубьями. Или дело обстояло таким образом, или попросту некоторые из нас были способны выжить в какой угодно ситуации – так сказать, статистический иммунитет...
Перенесена ли была большая часть населения моего времени в какой-то иной континуум, либо все люди были уничтожены внезапно изменившимися условиями – точно сказать невозможно. Но с каждым днем одно становилось все очевиднее и очевиднее – никакой реальной надежды на то, что они когда-нибудь вернутся, не оставалось. И движущийся палец начертал...
Тем не менее я, девочка и Санди вместе с небольшой кучкой других, в том числе и людей-ящериц, выжили, и теперь нам предстояло пользоваться тем миром, который нам оставили в наследство силы, о которых мы ничего не знаем.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56