Левое меню

Правое меню

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Лгать было грешно, но все равно раз в неделю она повторяла это для Брунетти и его брата. Потом она на коленях замаливала свой грех, который не имела сил не совершать, зная, что согрешит снова и снова. Зимой, после вечерней молитвы, она открывала окно и ложилась на постель без одеяла, единственного одеяла, которое ей дозволялось. И так каждую неделю.
Теперь же она повернулась и повела его знакомой дорогой в палату 308. В коридоре, справа у стены сидели три женщины в инвалидных колясках. Две ритмично колотили руками по подлокотникам своих колясок, бормоча бессмыслицу. Третья раскачивалась туда-сюда, вперед-назад, как безумный живой маятник. Когда он проходил мимо, та из них, от которой всегда несло мочой, схватила его за руку.
– Ты Джулио? Ты Джулио? – залепетала он.
– Нет, синьора Антония, – сказала сестра Иммаколата, наклоняясь и гладя ее по коротко стриженным седым волосам. – Джулио уже ушел. Разве вы не помните? Он принес вам вот эту милую зверушку. – Она взяла с колен женщины маленького изжеванного медвежонка и попыталась всунуть ей в руку.
Старуха подняла на сестру свои изумленные глаза, изменить выражение которых было бы под силу только смерти, и спросила:
– Джулио?
– Правильно, синьора. Джулио принес вам этого orsetto. Взгляните, какой он славный.
Старуха забрала у сестры игрушку, поглядела на Брунетти и снова спросила:
– Ты Джулио?
Сестра Иммаколата взяла его за руку и повела прочь, говоря:
– Ваша матушка причащалась на этой неделе. Ей сразу стало лучше.
– Не сомневаюсь, – ответил Брунетти. Каждый раз, приходя сюда, он чувствовал себя как человек, который знает, что ему вот-вот причинят боль – сделают укол или выставят на мороз, и в ожидании боли он непроизвольно напрягает мышцы. С той разницей, что у Брунетти, вместо мышечного напряжения, наступало, так сказать, напряжение душевное.
Он остановился у дверей палаты, где лежала его мать, и на него внезапно набросились, точно фурии, тени из прошлого, будто ждали его там. Вот все их большое семейство собралось за ужином, стол ломится от еды, смех, шутки, и над всем этим – высокий и звонкий голос матери. Он вспомнил, как она закатила истерику, когда он сказал ей, что женится на Паоле. И как в ту же ночь она пришла к нему в комнату и отдала ему золотой браслет, единственную память о муже, сказав, что это для Паолы, потому что браслет должен принадлежать жене старшего сына.
Усилием воли он заставил себя вернуться в настоящее и видеть только дверь, белую дверь и белую спину сестры Иммаколаты в монашеском облачении. Она вошла, оставив дверь открытой.
– Синьора, – позвала она, обращаясь к согбенной старухе, сидевшей у окна. – Синьора, ваш сын пришел повидать вас. Вы рады?
Брунетти оставался в дверях, пока сестра не кивнула ему, разрешая войти. Тогда он вошел, но дверь закрывать не стал, как его научили.
– Добрый день, Dottore, – громко и отчетливо произнесла сестра, – как хорошо, что вы пришли навестить вашу матушку. Не правда ли, она прекрасно выглядит?
Брунетти сделал еще два шага и остановился, держа руки перед собой, чтобы их было видно. Сестры предупреждали, что так надо.
– Buon di, мама. Это я, Гвидо. Как ты себя чувствуешь? – Он улыбнулся.
Старуха потянула сестру за руку. Когда та наклонилась, она шепнула ей что-то на ухо, не сводя глаз с Брунетти.
– Нет-нет, синьора. Не говорите так. Он хороший человек. Это ваш сын, Гвидо. Он пришел навестить вас, справиться о вашем здоровье. – Она погладила старуху по голове, придвинулась поближе и опустилась на колени рядом с ней. Старуха поглядела на сестру, сказала что-то, потом снова повернулась к Брунетти, который не двигался с места.
– Он убил моего ребенка! – вдруг закричала она. – Я знаю, это он. Я узнала его. Это он убил моего малыша!
Она стала раскачиваться в кресле и кричать:
– Помогите! Помогите! Он вернулся, чтобы убить моих крошек!
Сестра Иммаколата обняла ее, крепко прижала к себе, шептала ей какие-то успокоительные слова, но все было напрасно: больная только пуще кричала от страха и гнева и под конец оттолкнула сестру, да с такой силой, что та упала на пол.
Быстро поднявшись, сестра обернулась к Брунетти, покачала головой и сделала знак выйти. Брунетти, не опуская рук, попятился вон из палаты и захлопнул за собой дверь. Из-за двери еще долго неслись ужасные крики, потом они начали постепенно стихать, и стал слышен другой женский голос – молодой, глубокий, утешающий. В коридоре не было окон. Брунетти стоял и смотрел на дверь.
Минут через десять вышла сестра Иммаколата:
– Мне очень жаль, Dottore. Но она была такая спокойная всю неделю, после того, как приняла причастие.
– Ничего, сестра. Такое бывает. Вы не ушиблись?
– Нет-нет. Бедняжка, она не ведает, что творит. Нет, я в полном порядке.
– Может быть, ей что-нибудь привезти?
– Нет, у нее есть все, что ей нужно.
Брунетти казалось, что у матери вообще ничего нет из того, что человеку нужно, но это, наверное, потому, что ее потребности были невелики.
– Вы очень добры, сестра.
– Господь милосерден, Dottore. Мы лишь исполняем его волю.
В ответ на это Брунетти не нашелся что сказать. Он лишь с благодарностью пожал монахине руку:
– Благодарю вас, сестра.
– Да пребудет с вами Господь, Dottore, и да пошлет вам сил.
Глава шестнадцатая
Неделя миновала с того дня, когда Мария Лукреция Патта покинула мужа. И она перестала быть тем солнцем, вокруг которого вращалась венецианская квестура. Двое министров за это время ушли в отставку, дружно заявив, что их отставка не имеет отношения к недавним скандалам, связанным с коррупцией и взяточничеством в правительстве. Обыкновенно в таких случаях квестура, как и вся страна, зевнув, переходила к чтению новостей спорта, но сейчас один из министров оказался министром юстиции, и потому квестура повременила перелистывать страничку, а стала лениво гадать, чьи еще головы покатятся вниз со ступенек Quirinale .
Пусть это был один из самых громких скандалов десятилетия – впрочем, бывают ли вообще тихие скандалы? – никто не сомневался, что его опять замнут, заболтают, зашикают, как и все громкие дела прошлых лет. Итальянца пастой не корми, дай порассуждать на эту тему. Любой сразу выдаст список недавних происшествий, расследование которых по таинственным причинам зашло в тупик: Устика , смерть Иоанна Павла I , П-2 , смерть Синдоны . Мария Лукреция Патта, как бы драматично ни было ее отбытие из города, едва ли могла даже мечтать подняться до таких высот. Жизнь полиции снова пошла своим чередом. Единственная новость касалась найденного в Местре трансвестита. Оказывается, он был директором Банка Вероны. Ну кто, скажите на милость, мог этого от него ожидать? Подумать только – директор банка.
Секретарша из паспортного стола прослышала в своем баре, что в Местре Маскари был очень даже хорошо известен, как и то, чем он занимался, уезжая в командировки. Более того, в другом баре говорили, что его брак был фиктивный, он женился, чтобы иметь возможность работать в банке. Кто-то высказал предположение, что его жена носит тот же размер одежды, иначе зачем она ему понадобилась? Один продавец фруктов с Риальто уверял, что Маскари еще мальчиком ходил в женской одежде, и даже в школу.
К обеду пересуды несколько выдохлись и поутихли, чтобы после обеда вскипеть с новой силой. Общими усилиями было установлено, что в смерти Маскари виноват его «тайный порок» и что жена отказывается забирать его тело из морга и хоронить его по-христиански.
У Брунетти была назначена встреча с вдовой в одиннадцать часов, и он отправился на нее, не подозревая, что город уже бурлит слухами. По телефону он выяснил в Банке Вероны, что в Мессину звонил некий мужчина, который, назвавшись Леонардо Маскари, сказал, что его визит откладывается – на две недели, а может, и на месяц. Нет, они не перезванивали, чтобы удостовериться, что это был действительно Маскари. У них не было причин сомневаться в этом.
Квартира Маскари находилась в большом доме в квартале от виа Гарибальди, центральной улицы Кастелло. Когда дверь на третьем этаже открылась, Брунетти увидал ту же женщину, что приходила в полицию два дня тому назад, только теперь на ней был черный костюм и тени под глазами залегли глубже.
– Доброе утро, синьора. Очень любезно с вашей стороны согласиться встретиться со мной сегодня.
– Проходите, прошу вас, – сказала она, отступая в глубь квартиры.
Когда он вошел, у него возникло странное ощущение, что он когда-то уже бывал здесь. Оглядевшись, он понял, отчего это: квартира была почти такая, как и у той старой синьоры на кампо Сан-Бартоломео, и выглядела так, будто в ней прожили несколько поколений одной семьи. У дальней стены стоял такой же комод, и на зеленой бархатной обивке дивана и стульев рябили те же морские волны. Окна были плотно зашторены – от солнца и от любопытных взглядов.
– Не хотите ли чего-нибудь выпить? – предложила она, явно только потому, что так требовали приличия.
– Нет, спасибо, синьора, не нужно. Только уделите мне, пожалуйста, немного времени. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.
– Я знаю, – ответила она и пошла назад, в глубину комнаты. Там она опустилась на один из обтянутых бархатом стульев. Брунетти занял второй стул напротив. Она сняла какую-то ниточку с подлокотника, аккуратно скатала и убрала в карман своего жакета.
– Если вы читали о смерти вашего мужа в газетах, то вы, наверное, знаете, что его обнаружили в несколько необычном виде…
– Я знаю, что его нашли одетым в женское платье, – сказала она тихим пресекающимся голосом.
– То есть вы понимаете, что я вынужден буду задать вам вопросы определенного рода?
Она кивнула и уставилась на свои руки.
После этого вопросы возможны были либо грубые, либо неловкие. Он выбрал второе.
– Есть ли у вас или, может быть, были раньше причины полагать, что ваш муж вовлечен в подобные занятия?
– Я вас не понимаю, – сказала она, хотя чего тут было не понять.
– Я имею в виду ношение женской одежды. – Ну почему бы прямо не сказать – «трансвестит»?
– Этого не может быть.
Брунетти молча ждал продолжения.
– Этого не может быть, – повторила она.
– Синьора, ваш муж получал какие-нибудь странные письма? Может быть, были какие-нибудь необычные телефонные звонки?
– Не понимаю.
– Не беспокоили ли его в последнее время телефонные звонки или письма? Не выглядел ли озабоченным?
– Нет, все было как обычно.
– И, возвращаясь к моему первому вопросу, синьора, вы никогда не замечали, что его привлекают отношения подобного рода?
– С мужчинами? – Ее голос зазвенел от возмущения. И еще от чего-то. Отвращения?
– Да.
– Нет! Мне оскорбительно слышать такие слова о моем муже. Как вы смеете? Я не позволю вам так о нем говорить. Леонардо не был таким. Он был нормальный мужчина.
Ее руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
– Пожалуйста, простите меня, синьора. Я всего лишь стараюсь понять, что произошло, и потому вынужден задавать вам вопросы. Это совсем не значит, что я хочу оскорбить вашего мужа.
– Зачем тогда спрашивать?
– Чтобы узнать правду о его смерти, синьора.
– Я отказываюсь отвечать на такие вопросы. Это неприлично.
Он хотел сказать ей, что в убийствах вообще мало приличного, но вместо того спросил:
– В последние недели вы, случайно, не отмечали ничего необычного в поведении вашего мужа?
Ее ответ был вполне предсказуем:
– Я не понимаю.
– Ну, не говорил ли он о поездке в Мессину? Ему хотелось ехать или он уезжал с неохотой?
– Он уезжал как всегда.
– И как это происходило?
– Ему нужно было ехать. Разъезды были частью его работы.
– Но хоть что-нибудь он же говорил?
– Нет.
– И никогда не звонил вам, синьора?
– Нет.
– Почему, синьора?
Она, кажется, поняла, что Брунетти так просто не отстанет, и объяснила:
– Он не имел права делать частные звонки за счет банка. Иногда он звонил в офис другу, а тот перезванивал мне. Но не всегда.
– Ах вот оно что, – сказал Брунетти. Ага, директору банка и не хватало денег, чтобы позвонить жене.
– У вас с мужем есть дети, синьора?
– Нет, – тут же сказала она.
Брунетти не стал допытываться почему.
– У вашего мужа были друзья на работе? Вы упомянули друга, которому он звонил. Как его зовут?
– Зачем он вам?
– Может быть, ваш муж высказывался касательно командировки. Я хочу повидаться с ним и спросить, не замечал ли он чего-нибудь необычного в поведении вашего мужа.
– Я уверена, что не замечал.
– Мне в любом случае очень хотелось бы поговорить с ним, синьора. Как же его зовут?
– Марко Раванелло. Но ему нечего вам рассказать. Мой муж был совершенно нормальный. – Метнув в Брунетти свирепый взгляд, она повторила: – Совершенно нормальный.
– Ну что ж, не стану более надоедать вам, синьора. – Брунетти поднялся и направился к выходу. – Вы, наверное, уже позаботились насчет похорон?
– Да. Месса завтра. В десять. – Она не сказала где, а Брунетти не спросил. Если понадобится, он сам узнает.
У двери он задержался:
– Большое спасибо, синьора. Примите мои личные соболезнования и позвольте вас заверить, что мы сделаем все от нас зависящее, чтобы найти виновного в смерти вашего мужа.
Почему-то слово «смерть» давалось ему куда легче, чем «убийство».
– Мой муж не был таким. Вы узнаете. Он был мужчина.
Брунетти не протянул ей руки на прощание, лишь поклонился, и вышел. Когда он спускался вниз по лестнице, ему на память пришла заключительная сцена из пьесы «Дом Бернарды Альбы», где мать, стоя у края подмостков, кричит публике и всему миру, что ее дочь умерла девственницей, умерла девственницей. Для Брунетти же лишь факт смерти имел значение, все прочее – суета.
В квестуре он пригласил Вьянелло к себе. Поскольку кабинет Брунетти находился двумя этажами выше, можно было надеяться поймать в открытое окно хоть слабенький ветерок. Когда они поднялись, Брунетти, распахнув окна и скинув пиджак, спросил:
– Удалось вам что-нибудь разузнать о Лиге?
– Я доверил это дело жене, Dottore, – начал Вьянелло, садясь на стул. – Вчера она два часа висела на телефоне, обзвонила всех друзей. Интересная история выходит с этой Лигой.
Брунетти был уверен, что Вьянелло не рассчитывает на какую-либо благодарность с его стороны, но решил, что галантный жест не помешает.
– Завтра я заскочу на Риальто и куплю ей цветов.
– Нет, вы лучше дайте мне отгул в субботу. Ей будет приятнее.
– А что у вас в субботу?
– Я должен встречать в аэропорту министра окружающей среды. А он как пить дать не приедет, причем объявят об этом в последнюю минуту. Не думаете же вы, что у него хватит духу явиться сюда в августе, когда гниют водоросли и стоит жуткая вонь, чтобы толкать речи об их новых гениальных проектах по защите природы? – Вьянелло презрительно усмехнулся. Теперь он сделался поборником Новой партии зеленых – еще одно следствие недавней операции. – Мне не хочется потратить полдня впустую, только для того, чтобы приехать в аэропорт и узнать, что он не появится.
Брунетти был с ним полностью согласен. Министр, как говорил Вьянелло, не посмеет сунуть нос в Венецию сейчас, когда половина пляжей на Адриатике закрыта из-за загрязнения воды, а венецианцы стали опасаться есть рыбу – основной продукт местной кухни, потому что недавно в рыбе обнаружили ртуть и еще какую-то отраву.
– Попробую это вам устроить, – сказал Брунетти.
Вьянелло, обнадеженный и довольный, вытащил записную книжку, куда заносил то, что рассказывала ему жена, и начал доклад:
– Лига появилась восемь лет назад, и никто точно не знает, кто ее основал и с какой целью. Судя по названию, они вроде как должны были заниматься богоугодными делами – дарить сиротам игрушки, заботиться об одиноких стариках и прочая. Все так и подумали. Со временем город и некоторые церкви стали передавать им свободные квартиры, в которые они будто бы обещали поселить своих подопечных – стариков и инвалидов. – В этом месте Вьянелло сделал паузу и затем продолжил: – Поскольку все сотрудники были добровольцы, им разрешили зарегистрироваться в качестве благотворительной организации.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26