Левое меню

Правое меню

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– А это означает, – перебил Брунетти, – что они не платят налогов и что на их финансовую деятельность государство смотрит сквозь пальцы, если смотрит вообще.
– Наши с вами сердца, Dottore, бьются в унисон. – Брунетти не подозревал, что не только политические взгляды Вьянелло претерпели изменения, но и манера выражаться тоже.
– Странно, Dottore, что Надя не нашла никого из членов Лиги. Даже та женщина, которая работает в банке, оказывается, вовсе не оттуда. Многие говорили сначала, что знакомы с кем-то, кто состоит в Лиге, но когда Надя начинала расспрашивать, выяснялось, что нет. Два раза ее направляли по ложному следу. Люди, на которых ей указывали, не имели никакого отношения к Лиге.
– Ну а добрые дела?
– Это тоже темная история. Ни одна из больниц, куда она звонила, не связана с ними. Я сам интересовался в Центре социальной поддержки, где помогают старикам, но там ничего не знают о благотворительной деятельности Лиги.
– А что приюты?
– Настоятельница ордена, опекающего три самых крупных приюта, сказала Наде, что она слышала о Лиге, но помощи они никогда не предлагали.
– А та кассирша? Почему Надя решила, что она из Лиги?
– Потому что она снимает квартиру, принадлежащую Лиге. Но она не состоит в ней и ничего о ней не знает. Надя до сих пор пытается выйти на кого-либо из них. – Если Надя не оставит своих попыток, подумал Брунетти, то Вьянелло вскоре попросит освободить его от работы до конца месяца.
– А Сантомауро?
– Все говорят, что он там президент, но как ему удалось выбиться в начальство – загадка. И даже, представьте себе, никто понятия не имеет, чем занимается тамошний президент.
– А как проходят их собрания? И где?
– Говорят, что в приходских домах и на частных квартирах, хотя, опять же, Наде не удалось пока обнаружить ни свидетелей, ни участников таких собраний.
– А что сообщает отдел по финансовым правонарушениям?
– Я подумал, Элеттра этим займется. – Элеттра? Гм, это что-то новенькое. Раньше Вьянелло чурался развязного стиля.
– Я просил синьорину Элеттру поискать сведения о Сантомауро. Но сегодня я пока с ней не виделся.
– Она, наверное, в архиве сидит, – предположил Вьянелло.
– Как складывалась его карьера? – спросил Брунетти, возвращаясь к Сантомауро.
– На редкость успешно. Он ведет сейчас дела двух крупнейших строительных фирм, двоих отцов города из городского совета и по меньшей мере трех банков.
– И один из них – Банк Вероны.
Вьянелло глянул к себе в блокнот, перевернул страничку:
– Верно. Откуда вы знаете?
– Я не знал. Просто Маскари там работал.
– Ну да, все просто, как дважды два, – не очень уверенно согласился Вьянелло.
– Есть ли у него связи в верхах?
– Хм… ну… если двое из его клиентов заседают в городском совете…
– А что его жена?
– О ней известно немного, но все сходятся во мнении, что в семье у них главная она.
– И дети есть?
– Двое сыновей. Один архитектор, другой – врач.
– Образцовое итальянское семейство, – заметил Брунетти. – Как насчет Креспо? Вы что-нибудь разузнали?
– Вы читали досье на него в полиции Местре?
– Да. Обычная история-наркотики, обман клиентов, ничего серьезного или примечательного.
– Кроме того, его дважды сильно избивали. Оба раза он утверждал, что не знает нападавших. Хотя во второй раз… – Вьянелло перелистнул несколько страничек вперед. – Вот… Он сказал, что на него напали.
– Напали?
– Так написано в отчете. Я просто переписал.
– И это все? Чья подпись стоит на контракте на аренду квартиры, в которой он живет?
– Этого я не проверял, но проверю.
– И напомните синьорине Элеттре, чтобы она навела справки насчет доходов Лиги, а заодно Сантомауро, Креспо или Маскари. Налоговые декларации, банковские счета, займы. Все, что только возможно.
– Она разберется, – сказал Вьянелло, делая пометку в блокноте. – Еще что-нибудь?
– Нет. Дайте мне знать, если появится что-нибудь новенькое, если Надя найдет кого-нибудь из Лиги.
– Да, синьор. – Вьянелло поднялся. – Знаете, все вышло как нельзя лучше.
– То есть?
– Наде понравилось. Раньше она все время ворчала, когда я задерживался на работе или меня вызывали по выходным. Но сейчас она сама вошла во вкус, охотничий инстинкт взыграл. Слыхали бы вы, как она болтает по телефону. Она все, что хочешь, из человека выудит. Жаль, что мы не держим внештатных сотрудников.
Глава семнадцатая
Если поторопиться, то можно успеть в Банк Вероны до обеденного перерыва, при условии, что этот офис на втором этаже, явно не принимающий клиентов, работает по общепринятому расписанию. Брунетти прибыл на место в 12.20 и, обнаружив парадное запертым, нажал на звонок рядом со скромной медной табличкой, на которой можно было прочитать название банка. Дверь открылась, и он снова очутился в сумрачном подъезде, где впервые побывал в субботу, в компании старушки с верхнего этажа.
Когда он поднялся по лестнице, снова пришлось звонить, потому что дверь в контору тоже была на замке. Немного погодя изнутри послышались шаги, затем ему отворил высокий светловолосый человек – не тот, которого он видел в субботу.
Брунетти вытащил из кармана и протянул ему свое удостоверение.
– Buon giorno. Я комиссар Гвидо Брунетти из квестуры. Мне хотелось бы поговорить с синьором Раванелло.
– Секундочку.
Не успел Брунетти и глазом моргнуть, как дверь захлопнулась. Прошло не менее минуты, прежде чем ее снова открыли. Теперь явился другой клерк – не высокий и не блондин, но опять не тот, субботний незнакомец.
– Что вам угодно? – спросил он Брунетти, будто первый тому только померещился.
– Я хочу видеть синьора Раванелло.
– Как вас представить?
– Я только что объяснил вашему коллеге. Комиссар Гвидо Брунетти.
– Ах да! Секундочку.
На этот раз Брунетти напружинил мускулы и занес ногу, готовый ворваться в офис, едва клерк попытается захлопнуть дверь, – точно какой-нибудь героический янки в американском боевике. Он нередко видал этот трюк по телевизору, но сам никогда его не применял. Однако и сейчас шанса не представилось. Клерк распахнул дверь и произнес:
– Проходите, пожалуйста, синьор комиссар. Синьор Раванелло у себя в кабинете. Он будет рад видеть вас.
Похоже, что клерк и сам не верил в то, что говорил, но Брунетти позволил ему остаться при собственном мнении.
Офис находился прямо под квартирой старушки. В гостиной было четыре окна, с видом на площадь. Трое мужчин в темных костюмах сидели за компьютерами, и ни один из них не поднял головы, чтобы взглянуть на Брунетти, когда тот проходил мимо. Провожатый остановился перед дверью, за которой в верхней квартире была бы кухня. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Брунетти пошел следом.
Кабинет был размером со старушкину кухню, только вместо мойки стояли четыре картотечных шкафа. Посередине, вместо кухонного стола с мраморной столешницей, помещался массивный дубовый стол, за которым сидел брюнет, не худой и не толстый, в темном пиджаке и белой рубашке. Не надо было просить его повернуть голову и показать затылок, чтобы узнать в нем того человека, которого Брунетти видел в субботу на vaporetto.
Тогда он был далеко и в темных очках, но это был он. У него был маленький рот и удлиненный породистый нос. Это, в сочетании с узкими глазами и густыми черными бровями, притягивало к себе взгляд, и только потом смотрящий обращал внимание на его волосы – очень кудрявые, в мелкий завиток.
– Синьор Раванелло, – начал Брунетти, – я комиссар Гвидо Брунетти.
Раванелло встал и протянул руку:
– Да-да, я знаю, вы пришли поговорить об этом ужасном происшествии с Маскари. – Обернувшись к служащему, он сказал: – Спасибо, Альдо. Можете идти.
Альдо вышел и закрыл за собой дверь.
– Садитесь, прошу вас.
Раванелло вышел из-за стола, развернул стул так, чтобы Брунетти мог сесть прямо напротив него, и когда тот уселся, вернулся на свое место.
– Это ужасно, ужасно. Я разговаривал с директорами Банка в Вероне. Никто не знает, что теперь и делать.
– Неужели некому заменить Маскари? Он был директор здесь, не правда ли?
– Да. Но проблема совсем иного рода. Это-то мы уладили.
Хотя оба понимали, что это всего лишь прелюдия к разговору о настоящих трудностях, возникших в банке после смерти Маскари, Брунетти поинтересовался:
– А кто теперь вместо него?
Раванелло удивился:
– Конечно я. Я ведь работал его заместителем. Но, как я уже сказал, нас беспокоит совсем другое.
Насколько Брунетти мог судить по опыту – а у него был обширный опыт, – кроме денег, их прихода и расхода, банкиров ничего не беспокоит. Тем не менее он вежливо улыбнулся и спросил:
– И что же это такое, синьор Раванелло?
– Скандал. Ужасный скандал. Вы знаете, как мы, служащие банков, должны быть осторожны, как должны блюсти себя.
Брунетти знал, что под угрозой увольнения им запрещено появляться в казино, подписывать сомнительные чеки, однако эти запреты едва ли могли показаться чересчур строгими в отношении людей, которым доверяют целые состояния.
– О каком скандале вы говорите, синьор Раванелло?
– Как комиссар полиции, вы, конечно, в курсе обстоятельств, при которых обнаружили тело Леонардо.
Брунетти кивнул.
– К несчастью, эти сведения стали достоянием общественности. И здесь, и в Вероне. Нам уже позвонили несколько человек из тех, с кем Леонардо работал многие годы. Трое закрыли счета. У двоих вклады были очень крупные, и в результате их ухода мы понесли большие убытки. А ведь это только начало.
– И вы полагаете, что действия ваших вкладчиков связаны с обстоятельствами смерти Маскари?
– Безусловно. Мне кажется, такие вещи просто очевидны, – не очень вежливо заметил Раванелло, но не раздраженным, а озабоченным тоном.
– Вы думаете, закрытие счетов в вашем банке продолжится?
– Может быть. А может быть, и нет. Что касается тех эпизодов, то мы уверены, что это прямое следствие случившегося. Но нас куда больше беспокоят иные неизмеримые потери.
– Что же это за потери?
– Многие наши потенциальные клиенты не захотят иметь с нами дело. Прочитав или услыхав о том, что произошло, они выберут для хранения своих финансов другой банк.
Брунетти задумался. Каких только оборотов не сочинили банкиры, лишь бы не произносить слово «деньги»: тут тебе и вклады, и финансы, и инвестиции, и активы, и наличность. Эвфемизмы ведь служат для того, чтобы заменять всякие неприличные слова, вроде таких как «смерть», названий частей тела или физиологических отправлений. Значит ли это, что деньгам изначально присущи некие паскудные качества, которые эти господа пытаются отрицать или скрывать при помощи своего профессионального сленга?
– Вы уже подсчитали, во сколько это обойдется?
– Нет. – Раванелло с прискорбием покачал головой, как будто услышал о чьей-то кончине или серьезной болезни. – Методов для этого не существует.
– Ну а прямые убытки, которые вы упомянули? Сколько вы потеряли?
Раванелло насторожился:
– Для чего вам эта информация, комиссар?
– Я спрашиваю не из праздного любопытства, синьор Раванелло. Расследование пока находится на начальном этапе, и нам необходимо собрать как можно больше информации, из всех источников. Сейчас нельзя сказать наверняка, что нам пригодится впоследствии, а что окажется ненужным. Но пока мы не составим себе ясный портрет синьора Маскари, мы не можем этого определить.
– Понятно, – сказал Раванелло. – Эти подсчеты у меня здесь, комиссар, он придвинул к себе одну из папок, лежавших на столе. – Перед вашим приходом я как раз их изучал. – Раскрыв папку, он повел пальцем по столбикам цифр и фамилий в компьютерной распечатке. – Общий ущерб от ликвидации вкладов на сегодняшний день составляет примерно… восемь миллиардов лир.
– И все из-за какого-то дурацкого платья? – Брунетти притворился удивленным.
Раванелло презрительно поджал губы:
– Нет, комиссар, не из-за платья, а из-за поведения Леонардо. Наши вкладчики, узнав, как он вел себя в личной жизни, могли подумать, что и к работе он подходил с той же мерой безответственности.
– То есть люди спешат скорее забрать свои деньги, пока не объявили, что банк разорен по вине директора, который спустил все на чулки и кружевное белье.
– Это не шутки, комиссар, – произнес Раванелло голосом, способным, наверное, поставить на колени всех кредиторов сразу.
– Мне просто кажется, что вы преувеличиваете отрицательные последствия смерти этого человека.
– Но такая смерть компрометирует!
– Кого?
– Банк, разумеется. Но гораздо более – самого Леонардо.
– Синьор Раванелло, как бы и кого бы она ни скомпрометировала, у нас пока нет фактов, доказывающих, что он умер так, а не иначе.
– Вы хотите сказать, что на нем не было женского платья?
– Синьор Раванелло, я с тем же успехом могу надеть на вас обезьянью шкуру и утверждать, что вы обезьяна.
– Как это понимать? – рявкнул Раванелло, перестав сдерживаться.
– Тот факт, что синьора Маскари нашли одетым в женское платье, не доказывает, что он был трансвестит или что у него вообще были какие-то отклонения в сексуальном плане.
– Неубедительно.
– Очевидно, ваши вкладчики придерживаются того же мнения.
– У меня есть и другие причины для сомнений, комиссар. – Раванелло закрыл папку и отодвинул ее на край стола.
– И какие?
– Мне трудно об этом говорить. – Он передвинул папку к другому краю стола и замолчал.
– Ну же, синьор Раванелло… – тихонько попросил Брунетти, не дождавшись продолжения.
– Я был другом Леонардо. Единственным, наверное, его близким другом. – Раванелло взглянул на Брунетти, затем на свои руки. – Я все о нем знал.
– Что вы о нем знали, синьор Раванелло?
– Я знал, что он любит переодеваться. И про мальчиков тоже. – Он покраснел и сидел не поднимая глаз. – Мы проработали бок о бок десять лет. Мы дружили семьями. Он был крестным отцом моего сына. По-моему, у него не было друзей, кроме меня. – Раванелло смолк, будто это было все, что он мог сказать.
Брунетти, тоже помолчав, спросил:
– А как он вам признался? Что он вообще говорил?
– Однажды мы с ним были здесь вдвоем в воскресенье. У нас тогда скопилось много дел, потому что в пятницу и в субботу не работали компьютеры. Когда мы уже заканчивали, он просто обернулся ко мне и сказал.
– Что он сказал?
– У меня осталось очень странное чувство после этого, комиссар. Он оторвался от экрана и поглядел в мою сторону. Я заметил, что он прервал работу, я подумал, что он хочет спросить что-то насчет операции, которую как раз регистрировал, поэтому я тоже посмотрел на него. – Раванелло помолчал, припоминая. – Тогда он сказал: «Знаешь, Марко, мне нравятся мальчики». Затем он снова принялся за работу. Это прозвучало так, будто он назвал мне номер операции, или сумму, или еще что-нибудь в этом роде. Очень странно.
Выждав некоторое время, Брунетти снова спросил:
– И больше он ничего не говорил вам? Может, добавлял что-нибудь впоследствии?
– Да. В тот день, после работы, я попросил его объяснить, что он имел в виду.
– И что он ответил?
– Он сказал, что ему нравятся мальчики, а не женщины.
– Мальчики или мужчины?
– Ragazzi. Мальчики.
– Он не упоминал склонность к переодеванию?
– Не тогда, потом. Примерно месяц спустя. Мы ехали на поезде в Верону, и когда проезжали Падую, на платформе стояло несколько человек. Тогда-то он и признался.
– Как вы отреагировали?
– У меня был шок. Я и не думал, что Леонардо такой.
– Вы предупреждали его?
– О чем?
– О том, что его положение – обязывает.
– Конечно. Я сказал ему, что если кто-нибудь узнает, то на карьере можно будет поставить крест.
– Почему? Разве гомосексуалисты не работают в банках?
– Нет, я не о том. Дело в переодевании и в проституции.
– И об этом он вам говорил?
– Да. Он сказал, что снимает проституток, а иногда и сам…
– Что?
– Ну… как это называется? Пристает к мужчинам. Он брал с них деньги. Я предупредил его, что это до добра не доведет. И вот – пожалуйста.
– Синьор Раванелло, почему вы не заявили об этом в полицию?
– Я ведь рассказал вам, комиссар. Я сейчас рассказал всю правду.
– Да. Но это потому, что я к вам пришел.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26